class="p1">— А если не успеете?
— Тогда будем импровизировать.
Хеймитч скептически хмыкнул:
— Импровизация на поле боя — верный путь к братской могиле.
— Или к триумфу, — Пит позволил себе некое подобие улыбки. — Всё зависит от того, чья это импровизация.
В зале на мгновение воцарилось молчание, которое внезапно прервал короткий, резкий смех Джоанны:
— Мне это нравится. Чистое безумие, риск на грани фола. Красиво.
— Как и все наши лучшие планы, — сухо добавила Китнисс.
Пит обвел команду взглядом. Шестеро. Всего шестеро против неприступной цитадели, против сотен вышколенных гвардейцев и безжалостного протокола, способного за двенадцать минут превратить тюрьму в братскую могилу.
Шестеро. Этого должно быть достаточно. А если и нет — иного выбора история им не оставила.
— Вылет через тридцать шесть часов. Снаряжение получите у Бити. Финальный инструктаж проведем уже на борту ховеркрафта, — он погасил проектор, и зал погрузился в полумрак. — Отдыхайте. Набирайтесь сил. Следующие двое суток определят исход этой войны.
Бойцы начали расходиться. Они уходили медленно и бесшумно, каждый — во власти собственных мыслей и теней будущего.
Нова замешкалась. Она подошла к Питу, когда остальные уже скрылись за дверью.
— Спасибо, — произнесла она едва слышно.
— За что?
— За правду. За то, что не скрыл, где он.
Пит посмотрел на неё, всматриваясь в эту гранитную маску, за которой скрывалась живая рана.
— Мы вытащим его, — твердо произнес он. — Обещаю.
— Не нужно обещаний, — отрезала Нова. — Просто сделаем это.
Она развернулась и вышла. Пит остался в зале в полном одиночестве. Он смотрел на погасший экран, в котором, словно в черном зеркале, застыло его собственное отражение — призрачное, почти неуловимое.
Тридцать шесть часов. А затем — холодные камни тюрьмы, отчаянный бег наперегонки с протоколом ликвидации и тысячи жизней на кону. И брат Новы, который два бесконечных года провел в четырех стенах, полагая, что мир стер память о нем.
Он ошибался. Его не забыли. И очень скоро он об этом узнает.
***
20:00. Мастерская Лин, второй технический ярус.
Нова вошла без стука, но Лин, казалось, ждала ее — дверь была предусмотрительно оставлена незапертой.
Комната была крошечной и удручающе тесной: лишь стол, рабочая консоль да пара стульев. Никаких личных безделушек, ни единого фото на стенах. Лин жила здесь, словно случайный постоялец в дешевой гостинице — без корней, без привязанностей, целиком растворяясь в работе.
Она сидела перед монитором, на котором застыл открытый файл, словно дожидаясь своего часа. Нова закрыла дверь и встала у стола. Садиться она не стала — напряжение не позволяло расслабиться.
— Ты обещала подробности, — напомнила она.
Лин молча кивнула и развернула экран так, чтобы Нове был виден каждый символ.
— Это всё, что мне удалось выудить из их архивов, — произнесла она. — Сведения обрывочны. Капитолий не склонен документировать судьбы политических узников, предпочитая стирать их следы. Но кое-что всё же нашлось.
На экране открылось досье. Сверху была прикреплена фотография. Маркус Эллис.
Нова замерла, не сводя глаз с лица брата, которого не видела два долгих года. Снимок для документов был скверного качества: резкий технический свет делал черты лица плоскими, а выражение — бесстрастным. Но это был он.
Те же знакомые черты, те же серьезные темные глаза и упрямая линия челюсти. И шрам над левой бровью — след от падения с дерева в далеком детстве.
Нова до мельчайших деталей помнила тот день. Помнила, как несла его, маленького и захлебывающегося плачем, домой. Как сама накладывала швы — мать была на смене, а отца уже не было в живых. Шесть аккуратных стежков. Пока она шила, он не проронил ни звука, лишь до боли сжимал её ладонь. Храбрый. Он всегда был до безумия храбрым.
— Взят под стражу два года и три месяца назад, — монотонно читала Лин. — Одиннадцатый дистрикт. Обвинение: участие в незаконных собраниях, подстрекательство к бунту, хранение запрещенных материалов.
— Ложь, — отрезала Нова. Голос её был сух и тверд. — Он никогда не состоял в подполье. Он был просто учителем.
— Я знаю, — Лин прокрутила текст вниз. — Но в подполье была ты. И они об этом знали. Его арестовали лишь для того, чтобы выманить тебя.
Нова стиснула зубы. Она знала это и раньше, чувствовала кожей, но услышать это подтверждение вслух было почти невыносимо. «Это моя вина. Он гниет в застенках из-за меня».
На экране мелькали сухие строки протокола ареста: дата, точное время, место. Имена миротворцев и показания свидетелей — соседей, которые безучастно наблюдали за тем, как его уводят. Никто не посмел за него заступиться.
Нова до мельчайших подробностей помнила тот день. Помнила, как страшная весть настигла её. Помнила своё безумное желание сорваться с места, вернуться и вырвать его из лап Капитолия. Её тогда удержали — буквально, силой, не давая совершить роковую ошибку. Ей твердили, что это чистое самоубийство, что в одиночку она ничего не добьется, а Маркус никогда бы не принял её гибель в качестве платы за свою жизнь.
Она понимала, что они правы. Но осознание истины не приносило облегчения.
— Каков был маршрут этапирования? — Сначала — местный централ. Спустя три недели его перевели в «Стоун», — Лин открыла следующий документ. — Третий подземный уровень. Блок «С». Камера номер сорок семь.
— Блок «С»... Какое у него назначение?
— Там содержат особо ценных специалистов. Тех, из кого нужно вытянуть сведения любой ценой. Или тех, чью волю хотят подавить окончательно, чтобы использовать в своих интересах.
Нова не отрывала взгляда от номера: сорок семь. Всего две цифры на холодном экране, за которыми скрывались два бесконечных года жизни её брата.
Лин пролистала документ и задержалась на одной из страниц.
— Протоколы допросов, — негромко произнесла она. — Последняя запись датирована тремя месяцами ранее. Статус: «Интенсивное воздействие, результат частичный».
— Что скрывается за этой формулировкой? — Это значит, что его пытались сломить всеми доступными способами. Но до конца он не сдался.
«Интенсивное воздействие». Изящный эвфемизм для той запредельной жестокости, что творится в застенках. Нова слишком хорошо знала, как выглядят результаты таких «бесед»: искалеченные тела, которые больше не подчиняются хозяину, и выжженные души тех, кто вернулся из подвалов лишь тенью самого себя.
Она представила Маркуса. Своего младшего брата, который до двенадцати лет зажигал свет перед сном, боясь темноты. Который безутешно рыдал, когда
