Тюрьма, — произнесла она, и её голос мгновенно преобразился, утратив напускную веселость. Он стал тише, обретя пугающую глубину. — Ты ведь знаешь, что я прошла через нечто подобное? После Квартальной бойни.
Пит знал. Он досконально изучил её досье, но сейчас хранил молчание, позволяя ей выговориться.
— Капитолий. Допросы, — она говорила об этом так обыденно, словно обсуждала прогноз погоды, но пальцы её мертвой хваткой впились в собственные предплечья. — У них была особая страсть к воде. Они обожали топить меня. Снова и снова. До тех пор, пока один лишь вид водопроводного крана не начинал вызывать удушье.
— Джоанна…
— Не стоит, — она вскинула руку, обрывая его. — Я здесь не ради сочувствия. Просто… — она запнулась. — Хотела предупредить. На случай, если завтра… я поведу себя странно.
Пит сделал шаг навстречу. Он посмотрел на неё по-настоящему — не на привычную маску, а сквозь неё, прямо в самую суть.
— Ты справишься, — произнес он с непоколебимым спокойствием.
— С чего такая уверенность?
— Потому что ты — Джоанна Мейсон, — ответил он просто, без тени пафоса. — Ты прошла через Арену. Ты выстояла в застенках Капитолия. Ты пережила всё, что они смогли обрушить на тебя. Переживешь и завтрашний день.
— Выживать… — она горько усмехнулась. — Знаешь, в этом мало общего с жизнью.
— Согласен, — Пит не стал спорить. — Но это лишь первый шаг. Сначала ты выживаешь. И только потом учишься жить заново.
Джоанна долго всматривалась в его лицо. На мгновение — быть может, на удар сердца — её броня дала трещину. Под ней обнажились безмерная усталость, застарелый страх и нечто пронзительно честное.
— Ты понимаешь, — прошептала она. — Не строишь из себя понимающего, а действительно чувствуешь.
— Меня тоже ломали.
— Знаю, — она подошла ближе, так что между ними осталось меньше метра. — Именно поэтому рядом с тобой я чувствую себя… не такой безнадежно разбитой. Словно эти осколки еще можно собрать. Не все, конечно, но хотя бы часть.
Пит остался на месте, не отстраняясь, но и не сокращая расстояния. Он оберегал ту невидимую грань, что пролегала между ними — тонкую, но вполне ощутимую.
— Джоанна, — мягко произнес он. — Ты ведь знаешь, что я…
— Что ты с Китнисс? Конечно, знаю, — она криво и совсем невесело усмехнулась. — Не переживай, пирожочек. Я не собираюсь тебя красть. На такие глупости я не способна.
Она сделала полшага назад, и в её голосе зазвучали приглушенные ноты:
— Просто… порой так важно оказаться рядом с тем, кто знает правду. Кто понимает, каково это — быть раздробленным на куски и всё равно заставлять себя подниматься каждое утро. Изображать целостность, когда внутри всё превратилось в осколки.
— Это взаимное чувство, — искренне ответил Пит.
— Правда?
— Да.
Между ними повисла долгая тишина. В ней не было неловкости — напротив, в этом молчании рождалось глубокое соприкосновение душ. Понимание, не нуждающееся в словах.
Джоанна отступила еще на шаг. Маска возвращалась на её лицо медленно, слой за слоем: привычная ухмылка, напускная легкость, надежная броня.
— Встретимся завтра, на операции, — бросила она. — И постарайся не погибнуть. — Приложу все усилия.
Она зашагала прочь по коридору своей обычной легкой походкой, будто этого откровения и вовсе не было. Но на полпути она замерла и, не оборачиваясь, произнесла:
— И еще… Пит?
— Да?
— Спасибо за то, что не пытаешься меня починить. За то, что просто понимаешь.
Её шаги вскоре растворились в монотонном гуле вентиляции. Пит остался стоять в пустом коридоре. Он думал о сломленных людях, которые находят утешение друг в друге. О том, что понимание порой бывает ценнее и важнее любви. О том, что близость может не иметь ничего общего с обладанием — иногда это просто способ чувствовать себя чуть менее одиноким в огромном мире.
Он направился к своей каюте. Завтра их ждет цитадель. Допросные комнаты и каменные мешки, в которых Капитолий перемалывает человеческие судьбы. Джоанна шагнет в этот кошмар снова. Но на сей раз она пойдет туда не одна. И это имело значение. Возможно, решающее.
***
23:30. Комната Пита.
Когда Пит вошел, Китнисс сидела на краю койки. В комнате царил полумрак, рассеиваемый лишь одинокой настольной лампой. Она не спала — ждала его.
Он бесшумно закрыл дверь и замер на мгновение.
— Всё готово? — спросила она, нарушив тишину.
— Да.
Пит опустился рядом. Он не касался её, но сидел так близко, что ощущал исходящее от неё тепло. Какое-то время они молчали, вслушиваясь в скудные звуки базы: монотонный гул вентиляции, приглушенное эхо шагов где-то в отдалении и ритм собственного дыхания.
— Я видела вас с Джоанной, — негромко произнесла Китнисс. — В коридоре.
Пит не дрогнул и не отвел взгляда. Он предвидел этот разговор.
— Она... готовится к предстоящему делу по-своему, — ответил он. — Ей нужно было выговориться.
— О чем именно?
— О том, как её ломали. Там, в Капитолии, сразу после Игр.
Китнисс надолго замолчала, осознавая услышанное. Она знала об этом лишь в общих чертах, никогда не решаясь расспрашивать о подробностях.
— Скоро ей предстоит вернуться в тюрьму, — продолжил Пит. — Снова оказаться в тех допросных, в местах, которые пробудят в ней... — Он осекся, не желая продолжать.
— И ты сказал, что понимаешь её.
— Да.
— Потому что это правда.
— Да.
Китнисс опустила взгляд на свои руки. Пальцы были сплетены так крепко, что костяшки побелели от напряжения.
— Она любит тебя, — произнесла она. В её голосе не было вопроса, лишь сухая констатация факта.
— Возможно, — Пит не стал лукавить. — Но по-своему. Совсем не так, как ты себе представляешь.
— И как же?
Он повернулся к ней и осторожно накрыл её ладонь своей, оставляя ей возможность отстраниться. Но Китнисс не шевельнулась.
— Она тянется ко мне лишь потому, что я разделяю её ношу. Рядом со мной её раны не кажутся такими смертельными, — Пит переплел свои пальцы с её. — В этом нет желания обладать. Есть лишь отчаянная потребность не оставаться один на один с собственным адом.
— А как же я? — голос Китнисс был едва слышен. — Какое место в твоей жизни отведено мне?
Пит внимательно посмотрел на неё.
