их старая собака издохла. Который мечтал лишь о том, чтобы учить детей грамоте в сельской школе.
И вот он — в камере, в вечном сумраке, один на один с теми, для кого причинение боли — ежедневная рутина. Два долгих года.
— Есть что-то еще? — голос Новы звучал ровно, но этот самоконтроль давался ей ценой колоссальных усилий. Лин лишь печально качнула головой.
— Только статус. По состоянию на три месяца назад — жив. Это всё, что есть в системе.
— Три месяца — слишком долгий срок для такого места.
— Да.
В комнате воцарилось тяжелое, давящее молчание. Нова не отрывала взгляда от фотографии, всматриваясь в лицо брата, запечатленное два года назад. Каким она увидит его завтра — и увидит ли вообще? Будет ли он похож на того юношу со снимка? Она не знала.
Может быть, он всё еще дышит. А может, его сердце давно остановилось. Но она пойдет туда. Обязательно пойдет. Чтобы вырвать его из ада, если это еще возможно, или хотя бы встретиться лицом к лицу с правдой.
— Зачем ты открыла мне это сейчас? — внезапно спросила Нова. — Могла бы выждать до начала операции. Предоставить данные уже на месте.
Лин посмотрела на нее с несвойственной ей мягкостью.
— Потому что ты обязана знать всё заранее, — ответила она. — Чтобы успеть принять это. Чтобы… — она сделала паузу, — чтобы не позволить чувствам взять верх в решающий момент.
— Ты полагаешь, я не справлюсь с собой?
— Я полагаю, что он — твоя семья, — Лин подбирала слова с предельной осторожностью. — Два года ты жила с мыслью, что он погиб или переносит нечто худшее, чем смерть. Встреча с ним — каким бы он ни стал — будет ударом. Возможно, слишком сокрушительным, чтобы ты могла оставаться хладнокровным профессионалом.
Нова порывалась возразить. Хотела заявить, что она прежде всего солдат, что эмоции никогда не встанут на пути долга и она с честью выполнит свою задачу. Но в глубине души она понимала: Лин права. Увидеть Маркуса — живого или мертвого, сохранившего рассудок или окончательно сломленного — будет невыносимо больно. Эта боль могла сбить с ног, ослепить. И если это случится в ту секунду, когда жизнь всей команды будет зависеть от её твердой руки…
— Благодарю, — наконец произнесла Нова. — За то, что не стала лгать. — Это меньшее, чем я могла тебе помочь.
Впервые с того момента, как она переступила порог комнаты, Нова опустилась на свободный стул. Её взгляд был прикован к монитору, к сухим строчкам досье, за которыми билось сердце близкого человека.
— Расскажи мне о блоке «С», — попросила она. — Мне нужна планировка, посты охраны, любые детали. Всё, чем ты располагаешь.
Лин молча кивнула. На экране начали сменять друг друга файлы: тактические схемы, архитектурные планы, сводки данных. Они просидели так два часа. Лин объясняла, а Нова впитывала информацию, словно губка, запечатлевая в памяти каждую мелочь.
Каждый пролет коридора. Каждую гермодверь. Каждый поворот на пути от командного пункта до камеры номер сорок семь. Когда начнется операция, Нова будет знать эту дорогу так, будто прошла её тысячу раз. Она найдет путь даже в кромешной тьме, даже с закрытыми глазами. Путь, ведущий к её брату.
Наконец Лин сохранила данные и погасила монитор. Комната погрузилась в серые сумерки.
— Развязка близка, — негромко произнесла она.
— Я не подкачаю.
Нова поднялась и направилась к выходу, но у самого порога замерла.
— Лин.
— Да?
— Если он… — её голос на мгновение прервался. Почти неуловимо, но в этой тишине надрыв был очевиден. — Если он сломлен. Если от того, кем он был, не осталось и тени… Ты скажешь мне об этом?
Лин встретила её взгляд — прямой и честный.
— Скажу.
— Всю правду? Без прикрас?
— Обещаю.
Нова коротко кивнула и скрылась за дверью. Лин осталась в пустом кабинете, окутанном мглой. Сначала она долго смотрела на закрытую дверь, затем её взгляд невольно вернулся к погасшему экрану, за которым скрывались сухие координаты ада: Маркус Эллис, уровень минус три, блок «С», камера сорок семь.
«Пожалуйста, — пронеслось у неё в мыслях. — Пусть он дышит. Пусть мы придем вовремя».
Но Лин была прежде всего аналитиком. Она привыкла оперировать цифрами, фактами и холодными вероятностями. Два года в застенках «Камня», бесконечные «интенсивные допросы» и три месяца пугающей тишины в архивах. Шансы на то, что Маркус всё еще там — живой, сохранивший рассудок и человеческий облик — были ничтожно малы.
Но Нова всё равно пойдет. Она бросится в это пекло, чтобы узнать всё самой. И это было единственным, что они могли предпринять.
***
23:00. Коридор у тренировочного зала.
Коридор был пуст. Тусклое освещение, переведенное в ночной режим, окрашивало стены в безжизненные тона, а мерный гул вентиляции в этой тишине казался неестественно громким.
Пит направлялся к своей каюте. Усталость наваливалась тяжелыми волнами — не та привычная физическая изможденность, а иная, выматывающая душу. Та, что неизменно следует за днем, полным роковых решений. За часами, проведенными за планированием чужих жизней и неизбежных смертей.
Завтра им предстоит штурмовать цитадель. Они либо вырвут узников из лап смерти, либо сами навсегда останутся в тех стенах. Сегодняшняя ночь — последний глоток покоя перед бурей.
Из густой тени у дверей тренировочного зала бесшумно выступила фигура. Джоанна.
Пит даже не вздрогнул — отточенные рефлексы зафиксировали её присутствие за несколько секунд до того, как она шевельнулась. Но он остановился.
— Что, не спится, пирожочек? — в её голосе звучала привычная легкость, а на губах играла знакомая дерзкая ухмылка.
— Подготовка, — лаконично отозвался он.
— Ах, ну да, — она небрежно привалилась к стене, скрестив руки на груди. — Ты же у нас само воплощение серьезности. Ответственный лидер. Просчитываешь партию на три хода вперед.
Пит внимательно посмотрел на неё. Он видел эту маску — яркую, острую, надежно защищающую её от мира. Но за этим фасадом он научился различать нечто иное. Напряжение. Почти неуловимое, но для его взгляда — очевидное.
— Ты ведь тоже не в постели, — заметил он.
— Я никогда не сплю накануне дела, — Джоанна равнодушно пожала плечами. — К чему эти мучения? Всё равно в снах приходят одни лишь кошмары.
На мгновение между ними повисло хрупкое молчание.
—
