размеренным, уверенным шагом человека, знающего свою цель, но лишенного суеты. Рядом, в тяжелом молчании, следовала Нова. Все необходимые слова были сказаны еще в три часа ночи, в пустой столовой за чашкой остывающего кофе. Короткий инструктаж. Ничего лишнего.
Изоляция «крота» не походила на шумный штурм. Здесь не было выбитых дверей, криков «Лицом в пол!» или грубого лязга наручников. Всё происходило буднично и профессионально: точный надрез, извлечение пораженной ткани, сухой шов.
Дверь комнаты Смита была близнецом сотен других в этом секторе: тот же холодный серый металл, те же потертые углы, та же безликая цифра на табличке. За этой дверью скрывался человек, который четыре года скармливал информацию врагу. Четыре года предательства, обернувшиеся таким количеством смертей, которое Пит уже не брался сосчитать.
Он постучал. Три коротких, сухих удара — дань формальной вежливости.
Смит открыл спустя десять секунд. Он был полностью одет и явно не ложился: осунувшееся лицо и темные тени под глазами выдавали хроническую бессонницу. Его взгляд метнулся к Питу, затем к Нове за его плечом.
И он всё понял.
Пит отчетливо увидел этот момент в его глазах — миг, когда человек осознает, что партия окончена. В его лице не было ни шока, ни паники — лишь усталое смирение шахматиста, осознавшего неизбежность мата еще пять ходов назад.
— Бэзил Смит, — голос Пита звучал ровно, почти по-деловому. — Пройдемте с нами.
Смит замер в проеме, его руки бессильно повисли вдоль туловища. Он тяжело сглотнул и облизнул пересохшие губы.
— Могу я... — он осекся, затем попробовал снова: — Могу я взять фотографию?
Пит заглянул ему за плечо. На маленьком столе у стены стояла рамка: двенадцатилетняя девочка в розовом платье улыбалась объективу. Темные волосы, рассыпанные по плечам, и россыпь веснушек на носу.
— Да.
Смит вернулся в комнату. Он взял рамку обеими руками — бережно, словно святыню. Несколько секунд он стоял неподвижно, всматриваясь в снимок, будто пытался выжечь этот образ в памяти, боясь забыть его навсегда.
Затем он вышел в коридор. Он не сопротивлялся, не взывал о помощи и не пытался бежать. Да и куда бежать? Тринадцатый дистрикт — это замкнутый склеп глубоко под землей. Единый выход, повсюду объективы камер и люди, знающие каждого в лицо. Смит понимал это лучше других: как инженер систем связи, он сам годами обслуживал эти «глаза» бункера.
Они шли втроем. Пит задавал темп, Смит следовал в центре, прижимая фотографию к груди, а Нова замыкала шествие, готовая среагировать на малейшее движение.
Всё было тихо и обыденно. Редкие прохожие даже не оборачивались — просто трое людей идут куда-то по своим делам в начале рабочего дня. Двое техников и сопровождающая. Рядовое утро.
Пит поймал себя на мысли о том, как невзрачно выглядит финал. Четыре года двойной игры, предательства и крови — и вот такой итог. Стук в дверь. Три коротких слова. Прогулка по коридору прогулочным шагом.
***
Допросная на третьем подземном ярусе встретила их суровой наготой: вмонтированный в пол стол, два аскетичных стула и безжалостное сияние потолочной лампы, не оставлявшее теням ни единого шанса. Серые стены, серый пол — здесь даже сам воздух казался пропитанным бесцветной пылью.
Смит сидел неподвижно, положив руки на столешницу. Его не стали связывать: бежать было некуда, да и незачем. Фотография дочери лежала прямо перед ним; он не сводил с неё глаз, словно опасаясь, что это единственное связующее звено с миром вот-вот растворится в ярком свете.
Пит опустился на стул напротив. Лин молчаливой тенью заняла место в углу у записывающего устройства, превратившись в беспристрастного свидетеля.
Минуту в комнате царило молчание. Пит не спешил, давая Смиту в полной мере ощутить тяжесть момента, осознать, где он находится и что возврата к прежней жизни больше нет.
— Нам всё известно, — наконец произнес Пит. Его голос звучал ровно, лишенный обвинительных нот, как при констатации неоспоримого факта. — Мы знаем о ваших действиях и о том, как долго это продолжалось. У нас на руках исчерпывающие доказательства: архивы передач, перехваченные депеши, цифровые следы в базах. — Он сделал паузу. — Сейчас перед вами выбор: чистосердечное признание или игра в молчанку. Итог будет один, но первый путь значительно сократит время.
Смит поднял на него глаза — пустые, выцветшие от усталости. Так смотрит человек, который уже примирился со своей участью.
— А есть ли теперь разница?
— Разница в том, — Пит слегка понизил голос, — успеем ли мы обсудить судьбу вашей семьи до того, как президент Коин подпишет приговор.
Эти слова возымели эффект разорвавшейся бомбы. Смит резко выпрямился, его пальцы судорожно вцепились в край стола.
— Семья? Вам известно, где они?
— Мира и Эмма. Шестой дистрикт, Южный сектор, квартира сорок семь «Б», — спокойно перечислил Пит, наблюдая, как лицо собеседника становится мертвенно-бледным. — Да. Нам известно всё.
В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина.
А затем Смит заговорил.
Инженерная стезя. Жена Мира, малютка Эмма. Обычная, размеренная жизнь — насколько это слово вообще применимо к Панему, где «нормальность» означает лишь умение сливаться с толпой и не поднимать глаз.
А затем грянул арест. Не его собственный — брата. Эдварда обвинили в связях с подпольем. Он никогда не был революционером, просто школьный учитель математики, который слишком громко рассуждал о справедливости и слишком открыто указывал на изъяны системы. Эдвард исчез в одночасье, растворился в застенках, и больше о нем никто не слышал.
Спустя неделю последовал визит. Двое в штатском, чьи лица были столь же безжизненны, как и их серые костюмы, вошли в квартиру без стука. Они расположились в гостиной с таким видом, будто всё здесь принадлежало им по праву.
— Они предъявили мне снимок, — голос Смита звучал глухо и монотонно, словно он пересказывал затянувшийся кошмар. — На фото была Эмма в школьном дворе, она играла с подругами. А на её лице… на её лице был нарисован красный крестик. — Он поднял полный отчаяния взгляд на Пита. — Вы ведь знаете, что это означает?
Пит знал. Красный крестик — метка Капитолия. Безмолвный приговор, гласящий: «Цель будет ликвидирована по первому приказу».
— Мне сказали: работай на нас, или она исчезнет так же, как и твой брат. Не завтра. И, возможно, не через неделю. Мы сами выберем время. Может быть, через год, а может, и через десять лет. Но это случится неизбежно. — Смит вновь коснулся взглядом фотографии. — Мне
