не оставили выбора.
— Выбор есть всегда, — негромко возразил Пит.
— Легко рассуждать о выборе тому, у кого нет детей.
В допросной воцарилась тяжелая пауза.
Переезд под видом беженца из Шестого дистрикта прошел безупречно: документы были сфабрикованы мастерами своего дела. Внедрение в структуру Тринадцатого шло неспешно, с предельной осторожностью. Сначала рядовые поручения, затем — постепенный допуск к узлам связи. И каждый месяц в его руках оказывался новый снимок Эммы.
Это было единственным доказательством того, что она всё еще дышит, и постоянным напоминанием, в чьей власти находится её жизнь. То фото из школьных коридоров, то из домашней обстановки, а то и вовсе случайный кадр с улицы. Послание всегда читалось однозначно: «Мы достанем её в любой миг, когда пожелаем».
— Я презирал себя каждое утро, — Смит не отрывал взгляда от своих ладоней. — Каждый раз, когда отправлял пакет данных. Каждый раз, когда встречал взгляды тех, кого предавал. — Он поднял голову, и в его глазах блеснула мука. — Однажды Лин угостила меня чаем. Просто так, без всякого повода. Заметила, что я валюсь с ног от усталости, и принесла кружку. После этого я не мог сомкнуть глаз три ночи подряд.
Пит хранил молчание, лишь внимательно слушая. Порой суть допроса заключается в том, чтобы просто позволить человеку выплеснуть всё, что накопилось внутри.
— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы покончить с этим? — наконец задал вопрос Пит.
— Каждое божье мгновение, — Смит издал короткий, надломленный смешок. — Но всякий раз передо мной вставало её лицо. И я продолжал.
— Другие на вашем месте находили в себе силы выбрать иной путь.
— Эти «другие» не хоронили собственных детей.
Тишина в комнате стала почти осязаемой. Где-то над головой мерно гудела вентиляция, а на записывающем устройстве равнодушно пульсировал красный огонек индикатора.
— А как поступили бы вы? — внезапно спросил Смит. В его голосе впервые прорезалась живая эмоция — не просьба о пощаде, а прямой, хлесткий вызов. — Если бы на кону была жизнь вашего ребенка…
— У меня нет детей.
— Но если бы были? Если бы вам в руки вложили снимок с этим алым крестиком? Что бы вы предпочли: верность принципам или жизнь своей плоти и крови?
Пит промолчал. Он не мог дать ответ, ведь на подобные вопросы невозможно ответить умозрительно, не столкнувшись с роковым выбором лицом к лицу.
Смит лишь едва заметно кивнул, словно расценив это молчание как самое красноречивое признание.
— Я не молю о прощении, — тихо произнес он. — Я полностью осознаю содеянное. Знаю, что цена переданных мною сведений — человеческие жизни. Этого не исправить, и мертвых не воскресить. — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Но я смею просить об одном.
— О чем же?
— Что станет с ними? — Впервые за всё время в его голосе прорезался подлинный, леденящий ужас. Это был страх не за свою шкуру, а за тех, кто остался там. — Что будет с Мирой и Эммой, когда всё... когда наступит финал? Капитолий не прощает провалов. Как только они поймут, что я раскрыт, что ждет мою семью?
Пит поднялся и уперся ладонями в край стола.
— Это решение в компетенции президента Койн.
— Но вы... — Смит тоже вскочил, порывисто и отчаянно. — Я видел, как она прислушивается к вам. Она ценит ваше мнение, вы имеете на нее влияние. Умоляю, вмешайтесь! — Его голос сорвался на хрип. — Эмме всего двенадцать. Она ни в чем не виновата и даже не подозревает, чем я занимался. Прошу вас...
Пит внимательно посмотрел на него: на это изборожденное мукой лицо, на гаснущую надежду в глазах и на пальцы, вцепившиеся в стол, как в обломок мачты посреди шторма.
— Я передам вашу просьбу, — произнес он наконец.
— И это всё?
— Это единственное, что я могу вам пообещать.
Он направился к выходу. Лин последовала за ним, бесшумно затворив за собой тяжелую дверь.
Смит остался в одиночестве. Наедине со снимком дочери, с памятью о выборе, сделанном четыре года назад, и с горьким осознанием того, что его часы сочтены. Но где-то в глубине души еще теплилась искра веры: быть может — только быть может — его девочка всё-таки будет жить.
***
Кабинет Койн дышал ледяным минимализмом. Стол, несколько стульев, безжизненный экран на стене — ни единой личной вещи, ни случайного фото, ни малейшего намека на то, что здесь трудится живой человек, а не отлаженный механизм. Функциональность возведенная в абсолют, ставшая единственной философией этого пространства.
Пит замер перед массивным столом. Хеймитч привалился к стене в стороне, скрестив руки на груди; его лицо оставалось непроницаемой маской.
Койн выслушала доклад в полном молчании. Сомкнув пальцы «домиком», она не сводила с Пита пристального, ни на миг не отвлекающегося взгляда. Когда он закончил, в кабинете на несколько секунд повисла тишина — время, необходимое ей для обработки данных.
— Расстрел, — произнесла она наконец. Голос её был будничным, точно она отдавала распоряжение о закупке новой партии оборудования. — Исполнить после завершения операции. В случае провала — немедленно.
— Он просил за семью.
— Я помню, — Койн полоснула его острым взглядом. — Вы связывались с Крейсом?
— Утром, — Пит активировал планшет, и на экране возник снимок. — Жена и дочь проживают отдельно от конвоя. Капитолий не видит в них угрозы, поэтому присмотр формальный: двое агентов по периметру, пересменка каждые двенадцать часов. — Он помедлил. — Крейс полагает, что задача выполнима, хоть и сопряжена с риском. В момент смены караула открывается окно примерно в четыре минуты.
— Пусть использует его.
Хеймитч издал неопределенный звук — нечто среднее между коротким смешком и невольным уважением.
— Значит, ты спасаешь семью человека, которого собираешься казнить?
Койн медленно повернулась к нему. Её лицо оставалось жестким, лишенным и тени эмоций.
— Я спасаю двенадцатилетнюю девочку, которая не выбирала себе отца, — последовала тяжелая, веская пауза. — Её отец — предатель. Она — нет. Эта грань принципиальна.
— Для тебя — возможно, — Хеймитч усмехнулся, но на сей раз без капли злобы. — Капитолий бы не стал утруждать себя подобными различиями.
— Именно поэтому мы — не Капитолий, — Койн поднялась и подошла к экрану, имитирующему окно (настоящие окна на такой глубине были непозволительной роскошью). — К тому же,
