гасят все огни, за исключением больших жаровен, которые зажигают на звездных башнях. Люди собираются вместе, пьют, вспоминают своих усопших и поют песни, и повсюду остаются только эти маленькие маячки света.
– А что насчет самой церемонии?
– Ну, это известно только членам Спектра и верховным люксиатам. Я думаю, что и Цветам-то, вероятно, сообщают все подробности лишь накануне. Верховные люксиаты обычно не любят распространяться о том, что считают важным – а что может быть важнее, чем это?
– Кто из нынешнего состава Спектра входил в него семнадцать лет назад?
– Вы имеете в виду, когда Гэвина сделали Призмой?
– Вот именно.
– Хм-м… разумеется, ваш дед. Еще Белая и Сверхфиолетовая… да и все, пожалуй. Эти семнадцать лет были нелегкими.
– Может быть, стоит поискать что-нибудь на этот счет в запретном разделе?
– Что конкретно вас интересует, Кип?
– Меня интересует некий кинжал.
– Что?
– Кинжал. Возможно, священный. – Кип помолчал. – На вашем лице сейчас было такое выражение…
– Какое выражение?
– Квентин, вы что-нибудь знаете об этом? – спросил Кип, охваченный внезапным подозрением.
Они как раз подошли к запретному разделу библиотеки.
– Подождите, пока мы не войдем внутрь, – сказал Квентин.
Они вошли. Кип повозился с панелями, и темную комнату залил рассеянный свет желтого люксина. На свету Квентин выглядел не лучше.
– Кип, я… я поклялся рассказывать вам все, о чем вы будете спрашивать…
– Угу.
– И мне, строго говоря… не запрещали об этом говорить, но я сразу понял, что эта информация не для распространения. Если вы задаете мне прямой вопрос, то, конечно, моя клятва важнее, чем этот подразумевающийся запрет… Но все равно я чувствую себя очень неловко.
– Давайте выкладывайте, – потребовал Кип.
– То есть вы меня все-таки принуждаете?
– Совершенно верно, черт возьми! – «Какие могут быть вопросы?»
– Один из верховных люксиатов как-то проговорился мне, что они потеряли что-то очень ценное около шестнадцати или семнадцати лет назад. Якобы эту вещь взял Андросс Гайл, а потом объявил, что она утрачена.
Кип откачнулся назад на задних ножках своего стула и длинно выдохнул.
– Я был прав, – проговорил он. – Я проснулся сегодня, уже зная это. Ха!
Это был Слепящий Нож, как назвал его Андросс. Если бы Кип не был так занят учебой и тренировками, занимавшими все его дневное время, прежде чем рухнуть в кровать и отдаться на волю кошмаров, чтобы назавтра повторить все то же самое с удвоенным рвением, то, скорее всего, подумал бы об этом раньше.
Этим клинком Кип пронзил Вокса, убийцу Янус Бориг, – и тот не смог извлечь зеленый в тот момент, когда они оказались лицом к лицу. Это спасло Кипу жизнь. Вокс крикнул тогда: «Атират! Атират, вернись!»
Атират. Зеленая богиня.
Потом Кип ударил этим ножом одну из зеленых полубогинь на верхушке погани, и это лишило женщину ее цвета.
Кип подозревал, что Зимуну удалось задеть этим ножом Гэвина, когда они отплывали с поля битвы при Гарристоне. И это действительно было так.
Вернувшись к схватке на палубе, Кип постарался не думать об искаженном яростью лице Гринвуди, о мелькающих ударах, о напряженном сосредоточении Андросса, о самопожертвовании Гэвина и собственном чувстве вины из-за своей несостоятельности, приведшей к тому, что его отца едва не убили – и когда Кип мысленно вычеркнул все это, оставив только самое важное, для него все стало ясно. А самым важным были глаза Гэвина – и клинок. Когда Гэвин поглядел на Кипа, его глаза не искрились непокорным радужным многоцветьем, как полагается глазам Призмы.
А потом кинжал вырос. На палубе корабля Пушкаря Кип увидел, как клинок вытащили из груди Гэвина – и это больше не был кинжал с единственным сияющим синим камнем. Теперь это был черно-белый блестящий меч с семью пылающими камнями вдоль клинка.
Кип напряг память, пытаясь вспомнить, как выглядели глаза отца в этот момент, – но Гэвин находился в пяти шагах от него, в темноте, и он вопил от боли, сморщившись, отвернув лицо.
Хорошо, а как насчет глаз Андросса? Кип стоял с ним лицом к лицу и видел его прорванные ореолы. После этого ему довелось увидеть его глаза снова… А ведь в ту ночь Кип ткнул Андросса кинжалом в плечо, пусть даже на одно мгновение.
Слепящий Нож, который мог сделать из человека Призму… И тот самый нож, из-за которого Гэвин перестал быть Призмой.
– И что? Что это значит? – настойчиво спрашивал Квентин.
– Ну, вам-то я уж точно не скажу. Я ведь теперь знаю, что вы не умеете хранить секреты!
Квентин поглядел так, словно Кип его ударил.
– Бросьте, Квентин. Это была шутка!
– Так что это значит?
Кип покачал головой:
– Я не шутил насчет того, что ничего вам не скажу. Я действительно не скажу. Вы мне нравитесь, Квентин, но я почти вас не знаю и не могу знать, сколько из того, о чем мы говорим, смогут из вас вытрясти люксиаты. Если это случится, я даже не смогу на вас сердиться – среди них есть такие люди, которым действительно трудно сказать «нет». Шуткой было только то, что вы не умеете хранить секреты.
– Вообще-то это тоже правда.
– Я не пытался поставить под сомнение ваши человеческие качества!
– Именно что пытались.
– Ну хорошо. Пытался. – Кип пожал плечами. – Скажите мне, что я поступаю нелогично.
Квентин открыл было рот, чтобы что-то ответить, но передумал.
– Может быть, и логично, но я все равно чувствую себя довольно паршиво.
Так, значит, вот почему Андросс Гайл придавал такое значение этому клинку. Кип считал его чудовищем из-за того, что какой-то кинжал значил для него больше, чем его собственный сын. Однако для Андросса это был не просто кинжал – это было будущее всех сатрапий! Слепящий Нож играл ключевую роль в возникновении нового Призмы. А мать Кипа – исполненная ненависти жалкая гарпия – выкрала его семнадцать лет назад. И потом исчезла.
Это означало, что Гэвина было невозможно заменить. Большинство Призм держалось на своем месте по семь лет, кто-то четырнадцать; однако Гэвину, несмотря на все его разногласия со Спектром и Андроссом, так и не нашлось преемника. Потому что они не могли его заменить! Они потеряли единственное орудие, при помощи которого Призмам передавался их дар – и, вероятно, затем отбирался обратно. Должно быть, сперва этим кинжалом убивали предыдущего Призму, клинок забирал у него его силу, а затем каким-то образом передавал ее новому Призме.
Это, конечно, объясняло не все. Как получилось, что во время войны оказалось двое Призм? Или Дазену удалось как-то сымитировать, что он Призма? Но как?
В любом случае этот
