помочь, но столько времени Первозданный, конечно, мне не даст. Ему в кайф смотреть, как я тщетно пытаюсь спасти родича, но как только начнёт получаться — тут же накинется.
Ммм, тогда выбираю единственное возможное в таких условиях.
— Готовься, лежебока! — ошпариваю мыслеречью Воителя, чтобы он аккумулировал все силы. — Ты хотел стать королём! Похоже, это твой час!
Я резко выстреливаю пси-гранатой в Первозданного. Он с рёвом принимает псионику, но я уже кидаюсь в рукопашку и выпускаю демонские когти. Пытаюсь рубить эту кучу каменных мускулов, но часть ударов уходит в молоко! Да-да, в молоко! Такая здоровая туша ещё и чудовищно быстрая. Он даже достаёт меня рубиновой клешнёй — благо, я выставил под удар каменный щит, да только он рассыпался, а меня отбрасывает, как куклу, и я отлетаю в стену.
— Мазака! — Змейка уже готова драться.
— Мой! — рыкаю по мыслеречи на хищницу, и она не смеет вмешиваться.
Мои перепончатые пальцы! Как же неудобно драться в воде! Ещё и эти пузыри повсюду.
Чтобы занять противника, накрываю его Голодом Тьмы. Ну и конечно, это его даже на полминуты не удерживает. Зато потом его ждёт астральная материализация взрывов, да ещё некротические импульсы, ну и ещё псионики побольше — куда же без неё. Не сказать, что эффект прямо вау — этому типу бы спарринговаться с Ледзором, и то наш бородач от него бы получал не меньше, а то и больше.
Напоследок Первозданного окутывает ядовитое облако Кислунчика, зелёной лягушки-легионера. Это не для урона, а чтобы зелёнка вокруг отвлекала внимание. Во Тьме этот хрен прекрасно видит, а вот в зелёном пятне, в котором он оказался — вряд ли. Ну а я под шумок подплываю и хорошенько примериваюсь демонскими когтями.
Удар — точный, как хирургический разрез. Рубиновая клешня с хрустом отлетает в сторону, уносится инерцией, оставляя в воде алые разводы. И замирает у Феанора.
А он с трудом переворачивается. Хватает фламберг Бера, лицо в крови, взгляд безумный:
— Я чёртов король, — шепчет он. И рубит клешню. Рубит. Рубит…
Первозданный выпрыгивает из ядовитого облака и оглядывается в поисках пропажи.
Клешня трескается и взрывается светом. Пульсация стихает, а Первозданный валится замертво. Всё. Конец?
Нет.
У Феанора прямо на глазах на руке тут же начинает отрастать новая клешня. Он поднимается. Его мотает. Его лицо искажено — смесь боли, триумфа и чего-то ещё. Легенда, рассказанная атлантами, оказалась правдой. Сознание Первозданная захватывает его разум, скребётся изнутри.
Воитель сжимает голову руками. Кричит.
— Сейчас, бро, — подключаюсь к его ментальному сознанию.
Разум Воителя — это сплошная блокада. Мягко войти не получится, потому я врываюсь в его разум как торпеда.
Там бурлит буря. Бешеная воля Первозданного Короля уже пытается слиться с его сознанием. Я хватаю этого древнего паразита и заковываю в цепи, замыкаю ментальные двери. И с силой швыряю в темницу, которую строю внутри разума Феанора. В этот раз Первозданный не сможет управлять новым телом. Песенка твари спета.
Мы с Феанором оба открываем глаза и смотрим друг на друга.
— Филинов, ты опять влез в мою битву… — хмурится он.
— Я не слышу «спасибо», — хмыкаю, кивая на его рубиновое приобретение.
Битва вокруг затихла. Увидев, что Первозданный пал, громары откатили в пустую часть зала и оттуда сейчас наблюдают за Феанором, по-видимому, пытаясь переварить, почему у надводного альва отросла рубиновая клешня. Вариант может быть только один-единственный, и потому уже через минуту глубоководные жители Впадины опускаются на колени и склоняют головы.
Феанор тяжело дышит и поднимает клешню.
— Да! Я ваш король! Да! — орёт он по мыслеречи. Громары его не слышат, так как не подключены к каналу, но им и достаточно рубиновой клешни.
Я смотрю на него.
— Ты чего несёшь?
Он улыбается сквозь пот, кровь и сумасшествие:
— Я король, Филинов! Понял, менталист? Я тоже король!
Я только качаю головой.
— Феанор, мужик, послушай. Ты понимаешь вообще, на что себя обрекаешь? Громары живут в морской Впадине — в Первозданной Тьме! Я был в подобном месте и видел, во что Тьма превращает людей.
— И что? — усмехается Феанор. — Это мой выбор, понятно?
Я секунду смотрю ему в глаза, а потом со вздохом раскрываю руки:
— Ну, упрямый осёл, иди сюда.
И хлопаю его по спине — возможно, в последний раз.
* * *
Мы стоим на краю Чернильной Впадины. Я, альвы, Настя, Змейка и Феанор. За спиной Воителя выстроились его подданные — чудовищные громары.
Отсюда и началось их наступление. С этой чёрной дыры в морской коре, с этой зияющей пасти Тьмы. Глубже не бывает. Там, внизу, среди холодных течений — дом громаров. И живут там не только каменнокожие. Всплеск Первозданной Тьмы приютил многих тварей.
Феанор смотрит на своё королевство — на чёрную бездну под ногами. Королевская клешня уже окончательно срослась с его плотью, пульсирует на руке рубиновым светом.
— Ты уверен? — спрашиваю в последний раз.
Он поворачивается через плечо. Ухмылка — кривая, безумная. Но глаза — ясные, спокойные, острые, как лезвие.
— Я король, Филинов! А там — моё королевство! Конечно, я уверен! Ты ведь понимаешь — ты тоже король! Понимаешь ведь, да?
Понимаю ли я безумие? Сложный вопрос. В конце концов, все, кто имеют мечту, — по-своему безумны.
— Тогда ещё увидимся, — протягиваю руку.
— Ага, — отвечает он крепким рукопожатием. Затем бросает фламберг Беру, и тот его машинально ловит. — Спасибо за железку, племянник.
— Феанор… дядя, нахрена ты туда идёшь⁈ — лучший мечник Золотого Полдня, кажется, сейчас заплачет от непонимания и ужаса. — Нахрена⁈
— Потому что я король! — повторяет Воитель и разводит руками, указывая на Впадину. — А это моё королевство!
И, не сказав больше ни слова, разворачивается и идёт вперёд.
Шаг — и ещё один. За своим королём топают громары. Сотни фигур с каменной кожей, с клешнями, с рубиновыми глазами. Они идут за ним, не сомневаясь. Ни один не обернулся. Нет никаких звуков, только шелест воды и ровный гул глубины.
Чернильная Впадина поглощает их. Король Феанор бесследно исчезает во Тьме вместе со своими подданными.
Я стою у самого края пропасти. Течение с глубины тянет холодом. Оборачиваюсь на плачущего Бера и утешающую его Зелу, на хмурых Финрода и Галадриэль, на озадаченную Настю и шипящую на Впадину Змейку.
— Пора на поверхность, — бросаю.
