ослабляют.
Пит отломил кусок хлеба и начал есть. Механически, без удовольствия. Топливо для тела, которое должно было продолжать работать.
***
Доктор Аврелия пришла через час после завтрака.
Сегодня она была без белого халата — в простой серой тунике, из-за чего походила скорее на учительницу, чем на врача. Но усталость вокруг глаз никуда не делась, и Пит подумал, что эта усталость стала частью её лица так же прочно, как морщины или цвет глаз. След тысяч пациентов, тысяч сломанных разумов, которые она пыталась склеить обратно.
Под мышкой она несла старомодную папку с бумажными листами — анахронизм в мире планшетов и экранов.
— Мистер Мелларк, — сказала она, входя. — Сегодня мы продолжим нашу практику. Вы готовы?
— Готов ли человек быть готовым к разборке собственного сознания?
Уголок её губ дёрнулся — намёк на улыбку, но не улыбка.
— Честный вопрос. Тогда обойдёмся без готовности. Будем просто работать.
Пока она говорила, санитары внесли оборудование: мягкое кресло, столик с планшетом, портативный энцефалограф с датчиками на гибком обруче. Камера превращалась из тюремной клетки в импровизированный кабинет.
Аврелия указала на кресло, и Пит сел, позволяя ей наложить датчики на виски и лоб. Прикосновения были профессиональными и быстрыми, но не бездушными — руками человека, который делал это тысячи раз и всё ещё видел в пациенте живого и разумного человека.
Её пальцы задержались на виске, нащупывая старый, почти сросшийся шрам.
— Рубцовая ткань, — сказала она задумчиво. — Старая травма. Не с арены.
— Падал с крыши в детстве, — ответил Пит, глядя в стену. — Гнался за…
Он замолчал. Воспоминание оборвалось на полуслове. Крыша была — красная черепица, нагретая солнцем. Падение было — удар о землю, боль, кровь. Но причина, по которой он оказался на крыше, исчезла, оставив белое пятно.
— Вот так и работает хайджекинг, — кивнула Аврелия, делая пометку. — Он не стирает картину целиком. Он выжигает контекст, эмоцию, связь. Оставляет пустой слайд: факт без смысла.
Она включила планшет, и на экране появилась трёхмерная схема мозга с мигающими точками.
— Я не буду вам врать, — сказала она. — Это будет больно. Но не физически. Боль, которую они в вас вживили, — эмоциональная, ассоциативная. Мы будем её вызывать. Контролируемо, маленькими дозами. Как вакцину.
— Чтобы выработать иммунитет?
— Чтобы составить карту. Узнать, где именно они заложили мины. И только потом решать: обезвредить — или проложить новый маршрут в обход.
Она взяла пульт управления и посмотрела на него прямо, без уклончивости.
— Первый стимул. Аудиальный. Просто звук. Готовы?
Пит кивнул, хотя готовым не был. Готовым к этому быть невозможно.
Из динамиков планшета раздался смех.
Смех Китнисс. Тот самый — искренний, немного хрипловатый, с нотками удивления, будто она сама не ожидала, что способна смеяться. Пит слышал его однажды, давно, в другой жизни — в лесу у Двенадцатого, когда они тренировались перед Квартальной бойней.
Реакция пришла раньше, чем он успел её осознать. Тело вжалось в кресло, пальцы впились в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки. Холодная испарина выступила на спине, сердце забилось где-то в горле. И внутри что-то тёмное и липкое зашевелилось, поднимаясь из глубины, требуя действия — уничтожить источник звука.
На экране энцефалографа вспыхнула алая точка в области миндалевидного тела.
— Дышите, мистер Мелларк, — голос Аврелии был спокойным и ровным, как поверхность воды в безветренный день. — Четыре счёта на вдох, четыре счёта на выдох. Вы не в опасности. Звук не может вас ранить. Это всего лишь вибрация воздуха. Память о том, как воздух прошёл через её голосовые связки. Дышите.
Он дышал. Свистяще, с трудом, проталкивая воздух сквозь сжатое горло. Глаза зажмурены так крепко, что перед внутренним взором плясали пятна.
И сквозь красный туман — сквозь ярость и страх, которые Капитолий привязал к этому звуку, — пробилось другое. Воспоминание. Настоящее, не искажённое.
Она смеялась, когда я уронил поднос с булочками. В школьной столовой, много лет назад. Булочки раскатились по полу, и все смотрели, а я стоял как идиот. И она подошла и помогла собрать. Её пальцы коснулись моих, когда мы оба потянулись к одной булочке…
На экране рядом с алой вспышкой загорелась слабая, но устойчивая голубая точка — в префронтальной коре.
— Хорошо, — голос Аврелии изменился, в нём появилось сдержанное волнение. — Очень хорошо. Вы видите голубое на экране? Удерживайте воспоминание. Держитесь за это, чем бы оно ни было.
Смех затих. Пит обмяк в кресле, как марионетка с обрезанными нитями. Руки дрожали, футболка прилипла к спине. Он чувствовал себя так, словно пробежал марафон — а потом ещё один.
— Вы видите? — Аврелия указала на экран, где алая и голубая точки медленно угасали. — Они связали позитивный стимул — её смех — с негативной реакцией: страхом, яростью. Но связь не абсолютна. Под миной, которую они заложили, осталась тропинка. Ваша собственная память. Мы будем её искать.
***
Сеанс продолжался ещё час.
Аврелия методично проверяла стимул за стимулом: голос Китнисс, произносящий его имя; фотографию — размытую, издалека; даже запах — что-то цветочное, что должно было напоминать о ней.
Каждый раз — вспышка красного на экране, волна паники и ярости. И каждый раз Пит искал тропинку: пробивался сквозь то, что они вложили, к тому, что было настоящим.
Не всегда получалось. Некоторые стимулы давали только красное — глухую стену боли без единого просвета. Аврелия отмечала это в папке, делала пометки в планшете, строила карту разрушений.
Когда она сняла датчики, Пит чувствовал себя выпотрошенным — физически и эмоционально. Как будто кто-то вскрыл череп и покопался внутри грязными руками.
— На сегодня достаточно, — сказала Аврелия, убирая оборудование. — Вы справились лучше, чем я ожидала. У большинства пациентов после хайджекинга нет такого уровня самоконтроля.
— Я не большинство пациентов.
— Я заметила. — Она помолчала у двери. — Завтра продолжим. Отдыхайте.
Дверь закрылась, и Пит остался один с гудящей головой и странным ощущением — не надежды, но чего-то похожего на оголтелый оптимизм, просыпающийся в безнадежной ситуации. Тропинки существовали. Они были погребены под минами, но не уничтожены. Может быть, он сможет их откопать.
***
Стук в стекло вырвал его из полудрёмы.
Джоанна Мейсон стояла по ту сторону перегородки, постукивая костяшками по бронированной поверхности. В руках она держала две апельсиновые дольки — неслыханная роскошь в Тринадцатом, где даже сушёные фрукты считались деликатесом.
