class="p1">— Слышала, тебя сегодня чинили, пирожочек, — сказала она, когда дверь открылась по её пропуску. — Принесла витаминки для мозга. Хотя, глядя на тебя, думаешь, что тебе бы не помешал цемент — для треснувшего черепа.
Она протянула ему дольку. Пит принял её медленно, разглядывая яркую оранжевую кожуру.
— Зачем ты здесь, Джоанна?
— Скучно. — Она опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. — Все вокруг либо готовятся умирать, либо готовятся убивать. Митинги, тренировки, пафосные речи о свободе. Тоска смертная. А ты занимаешься самым интересным делом в этом бункере — копаешься в собственной башке. Это почти поэзия.
Она откусила от своей дольки, и сок брызнул ей на подбородок. Вытирать она не стала.
— К тому же, — добавила она с набитым ртом, — у тебя тут единственное место, где можно посидеть в тишине. За этими стенами — муравейник: все бегают, суетятся, демонстрируют важность дел, которыми заняты. А тут — покой и бронированное стекло. Романтика.
— Ты странно понимаешь концепцию романтики.
— А ты странно принимаешь комплименты. — Джоанна ухмыльнулась. — Я только что назвала твою камеру лучшим местом в бункере. Это высшая похвала от меня.
Пит откусил кусочек апельсина. Яркий кисло-сладкий вкус взорвался на языке — не факт без чувства, а живое переживание. Он удерживал это ощущение, впитывал, как доказательство: он ещё способен что-то чувствовать.
— Она была здесь, — сказала Джоанна после паузы. Голос стал тише, серьёзнее. — У двери. Стояла как вкопанная, пока Аврелия не вышла и не сказала, что ты жив, цел и пока не хочешь её видеть.
Пит молчал.
— Девчонка выглядела так, будто ей вбили кол в грудь. Но не ушла. Торчит теперь у тренировочного зала, лупит по груше, как будто это лицо Сноу. А когда бьет апперкоты, возможно, и не лицо представляет.
— Я знаю, что она ждёт.
— И знаешь, что она не будет ждать вечно. Не в том смысле, что бросит, скорее, однажды снесёт эту дверь к чёрту и ворвётся сюда, наплевав на охрану и протоколы.
Пит посмотрел на апельсиновую дольку в руке.
— Я боюсь, что увижу её и перестану быть собой. Что во мне проснётся то, что они вложили. Сегодня на сеансе… просто её смех, запись, и я едва удержался. Если она будет здесь, живая, настоящая…
Джоанна смотрела на него; насмешливый флёр медленно сходил с лица, уступая месту чему-то другому — не жалости, Джоанна не умела жалеть в привычном смысле, но пониманию.
— Они сломали меня водой, пирожочек, — сказала она тихо. — Я не могу сунуть лицо в тазик, не начав орать как резаная. Глупо, да? Вода. Самая обычная вода. Но они сделали так, что теперь она для меня — худший кошмар. Они сломали Финника, заставив продавать себя годами этим богатым профурсеткам. Они пытались сломать всех нас.
Она помолчала.
— Ты держишься. Борешься с программой, как с живым врагом. Находишь тропинки, как говорит док. Удерживаешь контроль. Это чертовски впечатляет.
Она встала, отряхивая штаны.
— Так что не загоняйся. Если твоя пекарская душа и душа… кем бы ты там ещё ни был… смогли договориться и дать отпор Капитолию, то и с этой штукой справишься. — Она направилась к двери и обернулась. — А если нет — я всегда могу прийти и отвлечь тебя более приятными способами. Говорят, флирт через бронированное стекло — новый тренд в Тринадцатом.
— Джоанна…
— Что? Я серьёзно. Ну, наполовину. — Она подмигнула. — Ладно, на четверть. Но предложение в силе.
Дверь закрылась за ней, оставив запах апельсина и странное ощущение — того, что он не один.
***
На следующий день, после очередного сеанса с Аврелией, охранник у двери сообщил:
— К вам посетители, мистер Мелларк. Доктор дала разрешение на посещение.
Пит насторожился. Посетители — во множественном числе. Не Джоанна: она приходила одна. Не Хэймитч: тот тоже не ходил группами.
Дверь открылась, и вошли трое. Мужчина — крупный, широкоплечий, с мозолистыми руками и следами муки, въевшейся в кожу так глубоко, что никакое мытьё не могло её вывести. Женщина — худая, с усталым лицом и глазами, в которых застыло что-то похожее на постоянную тревогу. И парень, чуть старше Пита — такие же светлые волосы, такой же разрез глаз.
Пит смотрел на них и не чувствовал ничего.
Он понял, кто они. Знал фактически: отец, мать, старший брат. Информация хранилась в памяти, как запись в базе данных — имена, отношения, роли. Но эмоциональная связь, которая должна была сопровождать эти факты, отсутствовала. Белое пятно на месте, где должно было быть тепло.
Мать шагнула вперёд, и её глаза наполнились слезами.
— Пит, — её голос дрогнул. — Сынок…
Она протянула руку, будто хотела коснуться его лица, но остановилась на полпути — то ли из страха, то ли из понимания, что он может не принять прикосновение.
Пит стоял неподвижно и пытался что-то почувствовать. Что угодно: любовь, злость, обиду — хоть что-то, что связывало бы его с этими людьми. Ничего не приходило.
— Я… — он запнулся, не зная, как сказать правду так, чтобы она не прозвучала жестоко. — Я знаю, кто вы. Но я не помню вас. Не так, как должен.
Отец сглотнул. Его массивные руки — руки, которые месили тесто, которые, вероятно, учили маленького Пита лепить булочки, — сжались в кулаки и снова разжались.
— Мы знаем, — сказал он глухо. — Доктор предупредила. Сказала, что ты… что они сделали что-то с твоей памятью.
— Хайджекинг, — сказал брат. Голос был ровным, но Пит видел, как напряжены плечи. — Мы читали об этом. Понимаем.
Понимали ли они? Пит сомневался. Как можно понять, что значит смотреть на людей, которые должны быть самыми близкими в мире, — и не чувствовать ничего, кроме пустоты?
Мать всё-таки коснулась его руки — осторожно, кончиками пальцев.
— Ты не обязан помнить, — сказала она, и слёзы потекли по щекам. — Не обязан чувствовать то, что чувствовал раньше. Мы просто… мы хотели, чтобы ты знал: мы здесь. Мы никуда не денемся.
— Мы можем начать сначала, — добавил отец. Голос был хриплым, будто слова давались с трудом. — Создать новые воспоминания. Если ты захочешь.
Новые воспоминания. Пит перекатил эту мысль в голове. Возможно ли это? Не восстановить старое — создать новое на его месте?
— Я не знаю
