Она помолчала. — Но я не думаю, что это произойдёт. Ваша активность в префронтальной коре за последнюю неделю выросла на сорок процентов. Вы учитесь обходить мины, а не наступать на них, причем феноменально быстро. Если бы не видела своими глазами, не поверила бы, что такое возможно.
Она закрыла папку и посмотрела на него прямо.
— Вы можете отказаться. Сегодня, завтра, в любой момент. Это ваше право.
Пит посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Руки, которые чуть не убили Финника. Руки, которые он учился контролировать заново, как чужие инструменты.
— Нет, — сказал он. — Я не могу отказаться. Если откажусь сейчас — значит, соглашаюсь жить в клетке навсегда. Значит, они победили.
Аврелия кивнула — не одобрение и не сочувствие, просто констатация.
— Хорошо. Тогда начнём.
***
Фотография появилась на экране планшета внезапно — без предупреждения.
Китнисс смотрела прямо в камеру. Снимок из официального досье: нейтральный фон, ровный свет, никаких эмоций. Просто документальное фото для учёта.
Пит почувствовал удар раньше, чем успел назвать его. Что-то тёмное и горячее вскипело внутри, поднимаясь из глубины, заливая зрение красным по краям. Пальцы впились в подлокотники кресла, дыхание стало рваным, поверхностным.
На мониторе энцефалографа вспыхнула алая звезда — яркая, пульсирующая, требовательная.
— Дышите, — голос Аврелии доносился будто сквозь толщу воды. — Вдох на четыре, выдох на шесть. Это просто изображение. Пиксели на экране. Она не здесь.
Он знал это. Знал разумом: перед ним всего лишь фотография, набор точек света, складывающихся в знакомое лицо. Но то, что Капитолий вживил в нейроны, не различало реальность и образ. Для этой части мозга Китнисс была здесь — рядом — и представляла угрозу.
Нет. Это ложь. Они вложили в меня эту реакцию. Она не моя.
Он искал тропинку — ту, что находил раньше, когда слышал её смех. Где-то под минами должна быть настоящая память, настоящее чувство.
Её глаза, подумал он, заставляя себя смотреть на фото сквозь красный туман. Серые, как пепел после пожара. Я видел их в первый день на арене, когда мы стояли на платформах, ожидая гонга. Она была напугана. Все были напуганы. Но она не показывала этого.
Воспоминание пробилось сквозь ярость — слабое, неполное, но настоящее. И вместе с ним пришло нечто, что не было злостью. Скорее, сожаление и нежность.
На мониторе рядом с алой звездой загорелась голубая точка. Слабая, мерцающая, но устойчивая.
— Хорошо, — сказала Аврелия. — Очень хорошо. Удерживайте.
Пит удерживал — минуту, две, целую вечность. Алое и голубое боролись на экране, пока красное наконец не начало угасать, отступая перед растущим голубым свечением.
Когда Аврелия выключила изображение, Пит обмяк в кресле, мокрый от пота, с дрожащими руками.
— Вы справились, — сказала она, и в голосе прозвучало что-то похожее на удивление. — Первый визуальный контакт с главным триггером — и вы удержали контроль.
— Это была фотография.
— Это был первый шаг. Завтра — следующий.
***
Через пару дней Аврелия объявила:
— Мисс Эвердин согласилась на контролируемую встречу. Вживую.
Пит сидел в её кабинете, всё ещё чувствуя последствия вчерашнего сеанса: тупую боль в висках, усталость, которая не уходила даже после сна.
— Правила просты, — продолжала Аврелия. — Никаких резких движений, никаких прикосновений. Между вами будет стол. Разговор только на нейтральные темы: погода, еда, тренировки. Ничего личного, ничего из прошлого. Вы просто… познакомитесь заново.
Познакомитесь заново. Пит перекатил эти слова в голове. Познакомиться с человеком, ради которого он отдал всё, что было до неё. С человеком, чьё лицо теперь вызывало в нём желание убивать.
— Я буду за стеклом вместе с Хэймитчем и охраной, — сказала Аврелия. — Если что-то пойдёт не так — мы вмешаемся немедленно.
— А если я не смогу остановиться?
— Тогда транквилизатор. Три дозы наготове.
Пит вспомнил, как три дозы едва его остановили в Капитолии. Но промолчал.
— Когда? — спросил он.
— Через час.
***
Комната для посещений была чем-то средним между изолятором и переговорной — больше, чем камера, но такая же серая, безликая, функциональная. Стол, привинченный к полу. Два стула, тоже привинченных. Одна стена — бронированное стекло, за которым виднелся пост наблюдения.
Пит видел их всех: Аврелию с планшетом, отслеживающую показатели в реальном времени; Хэймитча, привалившегося к стене с фляжкой; двух охранников с оружием наготове. Охранники были немолоды — ветераны, судя по шрамам и взглядам. Они знали, что хайджекинг делает с людьми. Их напряжение ощущалось даже сквозь стекло.
Пит сел и положил ладони на колени. Открытая поза — не агрессивная, но и не беззащитная. Он мысленно сфокусировался на поддержании этой позы: спина прямая, плечи расслаблены, руки на виду. Ничего, что можно интерпретировать как угрозу.
Он дышал. Вдох на четыре, выдох на шесть. Техника, которую дала Аврелия.
Дверь с другой стороны комнаты открылась.
Китнисс вошла — и мир сузился до неё одной.
Она выглядела собранной. Слишком собранной, как человек, который держит себя в руках ценой огромного усилия. Волосы туго заплетены в косу, одежда простая, серая — форма Тринадцатого. Но глаза… в глазах бушевала буря: страх, надежда, ярость, тоска — всё сразу.
Она увидела его, и шаг замер на долю секунды. Потом она заставила себя двигаться дальше, пересекла комнату и села напротив.
Между ними было два метра холодного воздуха. Два метра, которые ощущались пропастью.
Пит почувствовал, как внутри сжимается что-то плотное — не ярость и не триггер. Чистый, неразбавленный ужас. Ужас от того, что он может причинить ей боль. Ужас от того, что тёмное нечто, которое Капитолий вложил в голову, может вырваться наружу в любую секунду.
За стеклом Аврелия смотрела на монитор. Алая вспышка — и сразу за ней голубой импульс, гасящий красное. Пит справлялся. Пока справлялся.
Молчание тянулось бесконечно. Десять секунд, двадцать. Только гул вентиляции заполнял пространство.
Хэймитч за стеклом пробормотал:
— Чёрт. Они смотрят друг на друга как на призраков.
Китнисс заговорила первой. Голос был напряжённым, но ровным — голос человека, который контролирует каждое слово.
— Привет, Пит.
Звук её голоса вживую — не запись, не память, он звучал здесь и сейчас. Вибрация воздуха, превратившаяся в нервные импульсы, ударившая по минам в мозге.
Пит почувствовал, как тьма шевельнулась внутри. Но он был готов: ухватился за голубое свечение контроля и удержал.
— Привет, Китнисс.
Голос звучал чужим, слишком тихим.
Ещё одна пауза. Китнисс сжала руки на столе
