— костяшки побелели.
— Доктор сказала говорить о нейтральном, — произнесла она. — Погода. Только здесь, под землёй, её нет.
— Да, — сказал Пит. — Ни солнца, ни дождя. Только гул генераторов. Иногда он звучит как далёкий гром.
Первая попытка — робкая, осторожная. Метафора вместо прямого признания. Мостик из слов через пропасть.
Китнисс кивнула, и её взгляд на мгновение смягчился.
— Я поначалу думала, это шум крови в ушах. После всего.
Она чуть не сказала больше — и остановилась, заметив, как напряглись его плечи.
— Еда здесь лучше, чем в Двенадцатом, — сказала она, сменив тему с видимым усилием. — Но хлеб не такой. Не твой.
Упоминание хлеба — приготовленного его руками. Риск, осознанный или случайный, Пит не знал.
Он закрыл глаза на секунду, ожидая удара. Но вместо алой вспышки пришло другое — обрывок ощущения: мука на пальцах, тепло от печи, запах дрожжей. Воспоминание без боли.
— Они здесь используют синтетическую клейковину, — сказал он, открывая глаза. — Она даёт объём, но не душу. У хлеба должна быть душа.
Слова вышли сами. Не отрепетированные. Настоящие — слова того Пита, который провел в пекарне всю сознательную жизнь.
Китнисс смотрела на него, и в её глазах появилось не страх и не жалость — понимание. Глубокая, бездонная печаль человека, который видит, как тот, кого она любит, борется с тем, где она бессильна.
— Мне нужно было тебя увидеть, — сказала она тихо. — Убедиться, что ты…
— Жив? — перебил Пит, и голос сорвался. Контроль дал трещину. — Цел? Не монстр?
Мысли о солдатах накрыли волной. Двое без сознания за три секунды. Он мог убить их. Мог убить Финника. Мог…
— Чтобы убедиться, что ты борешься, — сказала Китнисс твёрдо, почти жёстко. — И я вижу, что это так. И этого… этого пока достаточно.
Она встала. Сеанс длился меньше пяти минут, но Пит чувствовал себя так, словно провёл день на арене.
Китнисс дошла до двери и обернулась.
— Доктор говорит, ты просил доступ в тренировочный зал.
Пит кивнул.
— Там есть груша. Я её уже почти добила. Оставлю тебе. Может, она захочет отомстить и упасть на твой мизинец.
И она вышла, оставив после себя неразрешённое напряжение, боль, невысказанные слова — и крошечный мостик. Хрупкий, как паутина, но уже существующий.
***
Хэймитч нашёл его в коридоре за комнатой посещений.
Пит сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Он чувствовал себя выпотрошенным — физически и эмоционально. Пять минут разговора забрали больше сил, чем неделя сеансов у Аврелии.
Хэймитч опустился рядом и протянул фляжку.
— Вода, — сказал он. Потом добавил: — Ну, почти.
Пит сделал глоток и поморщился. Это была не вода — что-то крепкое, обжигающее, явно контрабандное для Тринадцатого. Тепло разлилось по груди, притупляя дрожь.
— Ну что, парень? — спросил Хэймитч. — Выжил?
— Она выглядела старше.
— Война старит. Как и ожидание. — Хэймитч отхлебнул из фляжки. — Она ждала тебя каждый день. Не спала. Тренировалась до изнеможения. Лупила по груше так, будто готовилась к бою с твоими демонами.
Пит молча смотрел на фляжку в своей руке.
— Она не боится, что ты её убьёшь, — сказал Хэймитч вдруг серьёзно. — Она боится, что ты захочешь её убить. Что ненависть, которую они в тебя вложили, окажется сильнее тебя самого. Для неё это страшнее смерти.
— Я знаю.
— Ты справился сегодня. Маленькая победа. — Хэймитч поднялся. — Завтра будет другая битва, в тренировочном зале. Там на тебя будут смотреть иначе. Сначала как на диковинку. Потом как на угрозу. Будь готов.
Он хлопнул Пита по плечу — жёстко, по-мужски — и ушёл по коридору, пошатываясь, но с неожиданной прямотой в спине.
***
Вечером Джоанна вновь появилась у его камеры с двумя апельсиновыми дольками и ухмылкой.
— Слышала, ты сегодня встречался со своей зазнобой, пирожочек, — сказала она, усаживаясь по ту сторону стекла. — И как? Романтический ужин при свечах? Или немое кино с субтитрами?
— Пять минут, — ответил Пит. — Мы поговорили о погоде и хлебе.
— О, хлеб. Как эротично. — Джоанна закатила глаза. — Ладно, ладно, я понимаю. Маленькие шаги. Сначала хлеб, потом — кто знает? — дойдёте до обсуждения супа.
Она протянула ему дольку через окошко для передачи еды.
— Она заходила ко мне после, — сказала Джоанна, и голос стал чуть серьёзнее. — Твоя девочка в огне. Выглядела так, будто пробежала марафон и проиграла. Но знаешь что? В глазах было что-то новое. Не только тоска.
— Что же?
— Надежда, пирожочек. Крошечная, как эта долька, но такая же настоящая. — Джоанна откусила кусочек апельсина. — Ты дал ей надежду. Просто тем, что не попытался её убить за пять минут разговора. Планка низкая, конечно, но начинать с чего-то надо.
Пит посмотрел на апельсиновую дольку.
— Я боялся, — признался он. — Всё время боялся, что сорвусь.
— Но не сорвался. — Джоанна пожала плечами. — Это и есть победа. Не отсутствие страха, а действие вопреки ему. Кто-то умный это сказал. Возможно, я. Я говорю много умных вещей, люди просто не слушают.
Она поднялась.
— Ладно, пирожочек, мне пора. Завтра у тебя большой день — тренировочный зал, толпа любопытных идиотов, возможность показать, на что ты способен. Постарайся никого не убить. Или хотя бы не убить никого важного.
— Джоанна.
— Что?
— Спасибо. За апельсины. За… всё.
Она фыркнула.
— Не благодари. Я просто инвестирую в будущее. Когда ты станешь главным героем войны и всё такое — я скажу всем, что была твоим другом, когда ты ещё сидел в стеклянной коробке и боялся фотографий.
Она ушла, оставив запах апельсина и странное ощущение — почти тепло.
***
Той же ночью, в другой части бункера, Китнисс стояла у иллюминатора с встроенным экраном.
Экран показывал симулированный вид — запись леса из Двенадцатого. Деревья, подлесок, пятна солнечного света на траве. Иллюзия мира, которого больше не существовало.
Китнисс прижалась лбом к холодному стеклу и думала о Пите.
Он был жив. Он был рядом — в нескольких коридорах от неё. Он боролся: это было видно в его глазах, в напряжении плеч, в том, как он заставлял себя говорить нормальным голосом. Он боролся с тем, что в него вложили, и пока побеждал.
