class="p1">Но между ними была пропасть. За столом их разделяло два метра — внутри же бездна. Как её преодолеть?
В это время раздались шаги за спиной. Джоанна подошла тихо, что-то жуя.
— Ну что, расскажешь как повидала своего подопытного кролика?
— Он не кролик, — ответила Китнисс, не оборачиваясь. — Он в осаде. И держит оборону.
— Ого, поэтично. — Джоанна встала рядом. — Ладно, держи.
Она сунула Китнисс в руку апельсиновую дольку.
— Витамин С. Для иммунитета против тоски. И да, у меня бесконечный запас апельсинов. Не спрашивай откуда.
Китнисс посмотрела на дольку, потом на Джоанну.
— Ты носишь ему апельсины?
— Кому-то надо. Ты-то не можешь — триггеры, всё такое. А парню нужны витамины и человеческое общение. Я обеспечиваю и то и другое. — Джоанна ухмыльнулась. — Не ревнуй, огонёк. Он смотрит на меня как на мебель. Вся его программа ненависти зарезервирована под тебя.
Китнисс не улыбнулась, но что-то в её лице смягчилось.
— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что ты рядом с ним.
— Пф. Не благодари. Просто в этом бункере скучно, а пирожочек — единственное интересное развлечение. — Джоанна отвернулась. — Ладно, пойду спать. Завтра обещают шоу в тренировочном зале. Не пропусти.
Она ушла, оставив Китнисс с кисло-сладким вкусом во рту и смутным ощущением, что она не совсем одна в этой борьбе.
***
В камере Пит сидел на полу, окружённый своими якорями. Крошка хлеба — память, лишённая чувства, но всё ещё существующая.
Апельсиновая кожура от Джоанны — настоящее, грубое, живое.
Пустая фляжка от Хэймитча — связь с человеком, который не давал пустых обещаний. Камешек от брата — память, которой у него не было, но которая могла появиться.
Он закрыл глаза и вызвал в памяти не образ Китнисс, а звук её голоса. «Привет, Пит». Два слова, произнесённые сегодня — вживую, в двух метрах от него.
На этот раз не было паники. Была боль — острая, режущая тоска по тому, что было между ними раньше. Но это была его боль. Настоящая. Не навязанная Капитолием.
Она сказала «пока достаточно», подумал он. И она права. Сегодня я выдержал её взгляд. Завтра нужно выдержать взгляды других. Не тех, кто ждёт, чтобы я упал. А тех, кто ждёт, чтобы я напал.
Он сжал апельсиновую кожуру в кулаке. Резкий, бодрящий запах заполнил камеру — запах жизни. Суровой и кислой, но жизни. Где-то далеко, сквозь бетон, доносился ритмичный стук. Кто-то бил по груше, не в силах уснуть.
Может быть, это была она. Они оба сегодня сражались. И оба всё ещё стояли на ногах.
Глава 10
Тренировочный зал Тринадцатого занимал целый уровень подземного комплекса — огромное пространство с высокими потолками, где эхо каждого звука металось между бетонными стенами, прежде чем затихнуть. Воздух был тяжёлым: пот, оружейная смазка и что-то металлическое — то ли озон от электрических тренажёров, то ли застарелое напряжение, годами въевшееся в серый бетон. Люминесцентные лампы заливали зал ровным белым светом, не оставляя теней: здесь всё было открыто, всё на виду.
Пит вошёл в сопровождении охранника — молодого парня по имени Дэвис, который за последнюю неделю постепенно расслабился и перестал хвататься за кобуру при каждом резком движении «подопечного». Теперь он держался в двух шагах позади — скорее для проформы, чем по необходимости. Они оба понимали: если Пит захочет уйти, Дэвис его не остановит. Но Пит не собирался никуда уходить. У него была цель, и она находилась здесь.
Серая тренировочная форма сидела на нём странно: в Капитолии он похудел, ткань висела там, где раньше были мышцы парня, привыкшего таскать мешки с мукой и месить тесто часами. Но под худобой скрывалось другое — не масса, а жилистая, экономная сила, невидимая до тех пор, пока не проявится в движении.
Когда он появился в дверях, волна внимания прокатилась по залу, как рябь по воде от брошенного камня. Разговоры стихли, движения замедлились, головы повернулись. Одни смотрели украдкой, бросая быстрые взгляды и тут же отводя глаза; другие разглядывали его в открытую. Для них он был легендой: парень из Двенадцатого, который вырезал карьеров голыми руками на Квартальной бойне, прошёл через Капитолий в одиночку и чуть не убил собственных спасителей. Истории множились и обрастали подробностями с каждым пересказом, и теперь люди пытались совместить легенду с реальностью — и, судя по лицам, не очень понимали, как это сделать.
Дежурный инструктор подошёл первым, и Пит сразу понял: впечатлить этого человека будет трудно. Ему было за пятьдесят, лицо изборождено шрамами — не декоративными, не «героическими», а рабочими, накопленными за годы тренировок и реальных боёв. Вместо левой кисти — механический протез, клешня из потемневшего металла, жужжащая сервоприводами, когда он жестикулировал. Он потерял руку давно: это читалось по тому, как естественно он пользовался протезом, без лишних оговорок, без привычки прятать.
Его звали сержант Коул. Глаза человека, который видел, как ломаются и тела, и души, — и научился принимать это как часть работы, — оценивали Пита без страха: профессионально и холодно.
— Мелларк, — сказал он голосом таким же шершавым, как его лицо. — Пространство твоё, пока ты здесь. Оборудование общее. Правило одно: не калечь никого, даже по неосторожности. Сломанный боец на фронте бесполезен, а мне потом отвечать за каждую травму. Вопросы?
— Нет. Спасибо.
Коул кивнул — коротко, по-военному — и отошёл, но не ушёл окончательно. Прислонился к стойке с гантелями, достал маленький блокнот и карандаш и начал что-то записывать, время от времени поглядывая на Пита. Наблюдатель. Оценщик. Человек, который потом доложит кому-то, что именно увидел.
Пит начал с растяжки, игнорируя взгляды. Это была не разминка «обычного спортсмена», не рутинные наклоны — точные, плавные, почти змеиные движения, в которых каждый сустав и каждая мышца работали отдельно, но в идеальной координации с остальными. Тело знало себя до последнего волокна и умело этим знанием распоряжаться. Тело-инструмент, отточенный годами практики, которой у Пита Мелларка — пекаря из Двенадцатого — никогда не было и быть не могло.
Взгляды стали ещё пристальнее. Шёпот прошелестел по залу.
В дальнем углу, на борцовском ковре, выделенном жёлтой разметкой, тренировалось отделение «Молот» — элитное штурмовое спецподразделение Тринадцатого для самых сложных и опасных операций. Их видно было сразу, даже без нашивок: более слаженные движения, более собранные лица. Они работали как единый организм, и в этом единстве ощущалась не
