сказала она наконец. — Я передам ей. Что ты не сломлен окончательно. Что не ненавидишь её. И что тебе нужно время, чтобы собрать себя по кусочкам.
— Спасибо.
— Не благодари. — Она поднялась, отряхнула штаны. — Я делаю это не ради тебя. Просто не могу смотреть, как она себя изводит. А у меня, знаешь ли, лимит на наблюдение чужих страданий в день.
Она направилась к двери, остановилась и обернулась.
— И, пирожочек?
— Да?
— Если тебе станет совсем скучно в твоей стеклянной коробке — могу приходить. Развлекать беседами. Или молчанием. Или… — она игриво повела бровью, — чем-нибудь ещё, если вдруг стекло окажется не таким уж непроницаемым.
— Ты неисправима.
— Это часть моего обаяния.
Она подмигнула и исчезла за дверью, оставив после себя странное ощущение тепла в стерильном холоде изолятора.
***
Ночью — если это была ночь — Пит сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и пытался навести порядок в голове.
Он закрыл глаза и потянулся внутрь — туда, где раньше чувствовал границу между собой и Уиком. Границы больше не было. Вместо двух отдельных пространств — одно общее, с размытыми краями и спутанными воспоминаниями.
И всё же…
Ты здесь, — подумал он, обращаясь к той части себя, которая несла навыки и инстинкты другой жизни.
Ответ пришёл не словами — образом. Тёмная комната. Два силуэта друг напротив друга. Один — Пит, каким он был до всего: светлые волосы, мягкое лицо, руки пекаря. Другой — высокая тёмная фигура с глазами, видевшими слишком много смертей.
Я всегда здесь, — пришло ощущение. — Я часть тебя. Был частью с того момента, как ты проснулся перед первой Жатвой.
Что произошло? Почему мы снова разделены?
Образ изменился. Тёмная фигура шагнула ближе, и Пит увидел лицо — своё же, но старше, жёстче, со шрамами, которых у него никогда не было.
Стресс, — пришёл ответ. — Ядро нашей личности среагировало и пробудилось.
И теперь?
Теперь нам нужно снова стать одним. Не двумя голосами — одним человеком с двумя наборами памяти. Тёмная фигура протянула руку. Капитолий повредил связи. Пытался разорвать, использовать. Но они не понимали, что делают. Не понимали, с чем имеют дело.
Пит смотрел на протянутую руку.
Как?
Время. Работа. Принятие. Образ начал растворяться по краям. Ты должен принять меня не как отдельную личность, а как часть себя. Мои навыки — твои. Мои воспоминания — твои. Мы не два человека, Пит. Мы один человек, который помнит две жизни.
Рука Уика — его собственная рука — ждала. Пит протянул свою.
Когда ладони соприкоснулись, мир вспыхнул белым светом, и на мгновение он почувствовал всё одновременно: запах муки в пекарне отца; холод ножа в руке; смех Китнисс; грохот выстрелов; тепло печи; кровь на пальцах. Две жизни, сплетённые в одну.
Потом свет погас. Он снова был один в сером изоляторе. Один человек. Одно сознание. Повреждённое — но не пустое.
Пит открыл глаза и посмотрел в серый потолок. Впереди были недели работы: разбор триггеров, восстановление контроля, медленное возвращение к тому, кем он должен был стать.
Но впервые за долгое время он почувствовал: это возможно. Может, не сегодня и не завтра. Но когда-нибудь он восстановится. И, он надеялся, что это произойдет достаточно скоро.
Глава 8
Утро в изоляторе начиналось не с рассвета — рассвета здесь не было, только смена режимов освещения, — а со звуков. Металлический лязг дальнего шлюза, приглушённые шаги по бетону, шипение пневматики где-то за стеной. Ровный, навязчивый писк датчиков, отслеживающих сердцебиение, дыхание, активность мозга. Тюрьма для тела и лаборатория для разума — в одном месте.
Пит уже не лежал. Он сидел на краю койки, прислонившись спиной к холодной стене, и методично, с закрытыми глазами, сжимал и разжимал пальцы. Не для тренировки силы — для связи с окружением. Каждый палец по очереди: большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Потом в обратном порядке. Ритуал. Якорь в реальности, которая всё ещё казалась зыбкой, готовой в любой момент раствориться в белом тумане процедурной комнаты Капитолия.
Кости целы. Сухожилия на месте. Мышцы отвечают на команды. Тело — всё ещё союзник, всё ещё подчиняется воле.
Разум — другое дело. Разум оставался минным полем, где любой шаг мог обернуться взрывом. Но пока он помнил, как пользоваться телом, пока контролировал хотя бы это, — он не был полностью беспомощен.
В дверном окошке мелькнула тень. Не быстрые настороженные движения охранника — что-то другое. Лёгкие шаги, почти неслышные. Женские.
Дверь открылась, и вошла молодая медсестра с подносом. Пит видел её раньше — мельком, на периферии зрения, когда доктор Аврелия проводила осмотры. Невысокая, с тёмными волосами, собранными в практичный хвост, и глазами, в которых ещё не поселилась усталость медицинского крыла Тринадцатого. Элиас — он вспомнил имя с бейджа.
На подносе лежала не обычная безвкусная паста, которой его кормили первые дни. Тёмный хлеб — настоящий, пахнущий зерном и дрожжами, а не синтетическими добавками. Похлёбка с видимыми кусками овощей. Яблоко — маленькое, чуть сморщенное, но настоящее.
— Доброе утро, — сказала Элиас тихо, не глядя ему прямо в глаза. — Доктор Аврелия попросила улучшить ваш рацион. Для восстановления нейронных связей.
Она поставила поднос на столик у койки, и Пит заметил, как дрожат её руки. Не страх перед ним как перед монстром — скорее страх сделать что-то не так, сказать неправильное слово, нарушить хрупкое равновесие.
— Спасибо, — сказал он. Собственный голос показался чужим, хриплым от долгого молчания.
Элиас кивнула и быстро вышла, словно боялась задержаться лишнюю секунду.
Пит не тронул еду сразу. Он наклонился над подносом и вдохнул запах хлеба — глубоко, позволяя аромату заполнить лёгкие. Запах прошлой жизни: пекарни, раннего утра, тепла от печей. Результат работы отца, который вставал затемно, чтобы замесить тесто.
Вместо тёплой ностальгии — спазм в солнечном сплетении. Память пыталась вынырнуть, но натыкалась на стену пустоты, оставленную хайджекингом. Он помнил сам запах — и то, что этот запах должен был что-то значить. Но чувство исчезло, стёртое вместе с контекстом, с эмоциональной связью, которая делает воспоминание живым.
Я должен это помнить. Почему я не помню?
И откуда-то из глубины пришёл ответ — не голос, а ощущение, эхо того внутреннего диалога, который он вёл с собой в камере Капитолия:
Ты отдал это, чтобы удержать главное. Периферия — цена за ядро. Не сожалей. Сожаления
