это влезет, если вдруг придётся рвануть.
Пальцы сами нашли край матраса и вцепились так, что ткань врезалась в кожу. Во рту проступил привкус железа — сухой, как после крови, хотя крови не было. Охранник за стеклом шагнул полступни ближе, и Пит заметил это краем зрения, как замечают движение ножа. Доктор ещё не сказала имя — он видел по её губам, по тому, как она собиралась продолжить, — и понял: если услышит вслух, если это прозвучит, то тёмное внутри ухватит звук как поводок.
Он выдохнул резко, как будто сбрасывал с груди чужую ладонь, и заставил себя смотреть не на образ в голове, а на белый край её халата, на складку ткани, на ровный свет. Ему нужно было опередить слово. Перерезать цепочку до того, как она защёлкнется.
И он сказал сам — раньше, чем она успела:
— Китнисс. Китнисс — главный триггер.
Доктор Аврелия посмотрела на него поверх планшета, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Да. Образ мисс Эвердин, её голос, упоминание имени — всё это вызывает у вас всплеск активности в миндалевидном теле. Зоне мозга, отвечающей за страх и агрессию.
Пит кивнул. Он чувствовал это — тёмное шевеление где-то в глубине каждый раз, когда думал о ней.
— Не пускайте её сюда, — сказал он.
Доктор моргнула — впервые за весь разговор её спокойствие дало трещину.
— Простите?
— Не пускайте её ко мне. Пока вы не разберётесь с триггерами, пока я не научусь их контролировать — не пускайте.
— Мистер Мелларк, мисс Эвердин настаивает на встрече. Она приходит к изолятору каждый день, требует…
— Я понимаю. — Каждое слово давалось с усилием, будто он выталкивал их сквозь толщу воды. — Но я пока не уверен, что смогу себя контролировать рядом с ней. Я остановил свою руку, когда нападал на Финника и тех ребят. Получилось — пусть и частично. Но у меня не было на них триггеров. С ней же может быть иначе. И если я причиню ей вред…
Он не закончил. Не нужно было.
Доктор Аврелия посмотрела на него долгим и задумчивым взглядом — уже не как врач на пациента, а как человек на другого человека.
— Это необычная просьба, — сказала она наконец. — Большинство людей после хайджекинга не осознают свои триггеры так ясно. Не способны на такой уровень самоконтроля и самосознания.
— Я не большинство людей.
— Вижу. — Она убрала планшет и встала. — Я передам вашу просьбу руководству. Но предупреждаю: мисс Эвердин будет непросто это принять.
— Я знаю. Но лучше так. Объясните ей. Скажите, что нужно немного подождать.
Доктор кивнула и направилась к двери. На пороге остановилась.
— Мы будем работать над вашими триггерами, мистер Мелларк. Есть методики — медленные, но эффективные. Это займёт время, но вы не безнадёжны.
— Спасибо, доктор.
Дверь закрылась за ней мягким щелчком.
***
Дни в изоляторе текли медленно, сливаясь один с другим.
Без окон, без естественного света, без ориентиров Пит потерял ощущение времени. Утро и вечер отличались только сменой охранников за стеклом и визитами доктора Аврелии, которая приходила дважды в день: проверить состояние, задать вопросы, иногда — провести короткие тесты.
Иногда «тест» выглядел так, будто его разбирают и собирают заново — без лишних слов, по инструкции. Аврелия ставила рядом стул, открывала кейс и доставала тонкие липкие пластины. Прижимала их к вискам и запястьям; под пальцами холодил гель, неприятный, липкий, как что-то чужое на коже. Монитор рядом начинал попискивать отчётливее — будто и он прислушивался.
Пита не привязывали. Но охранник за стеклом делал шаг ближе — и в комнате сразу становилось тесно от этой невидимой черты.
— Это только запись, — говорила Аврелия ровно. — Станет невмоготу — скажете.
Она надевала на него наушники. Сначала пускала обычный фон: шаги в коридоре, чьё-то покашливание, щёлк замка, сухой шорох ткани. Пустые звуки, которые не значат ничего — пока не начнут значить. А потом, почти буднично, в левом ухе произносили имя:
— Китнисс.
Тело отозвалось раньше мысли. Плечи сами собрались, как перед рывком; ладони разжались и тут же снова сжались, будто искали, за что ухватиться. Мир на миг сузился, потемнел по краям — не обморок, а короткая слепота, когда остаётся одна точка и всё остальное становится лишним. Пит упёрся ногами в пол, вдавил пятки так, что свело икры. Ногти вошли в ладонь, оставляя полумесяцы — грубый, но надёжный якорь.
На экране пульс полез вверх. Аврелия не прокомментировала — только отметила что-то в планшете. Пит выдохнул медленно, заставляя воздух идти сквозь сжатые зубы ровно, и удержал взгляд на шве между бетонными плитами — на трещинке, на пылинке в углу. Имя прозвучало ещё раз, и он не сорвался: не вскочил, не бросился, не ударил в стекло. Только почувствовал, как внутри поднимается тёмная волна и, не находя выхода, бьётся о рёбра.
Когда наушники сняли, у него дрожали пальцы, а рубашка под лопатками была мокрой. Аврелия подняла глаза:
— Достаточно. На сегодня хватит.
И Пит остался один — с шумом крови в ушах и с этим именем, которое приходилось потом разбирать по кусочкам, как взрывное устройство.
Остальное время он пытался разобраться с тем, что происходило в голове. Это было похоже на починку сложного механизма вслепую: он чувствовал сбой, чувствовал неправильные соединения — но не мог толком добраться до них руками.
Раньше — в Капитолии, в белой комнате — он ощущал себя двумя разными людьми: Пит Мелларк, парень из Двенадцатого, и Джон Уик, человек из другого мира с памятью, которой не должно было существовать. Два голоса, два набора инстинктов — иногда спорящих, иногда работающих вместе. Такая реакция на стресс, попытка удержаться, пока его пытаются перезаписать.
Теперь границы размылись. Недели хайджекинга стёрли чёткую линию между ними, смешали воспоминания и навыки в нечто новое. Если раньше — за исключением охоты в Капитолии — он чаще ощущал себя Питом с чужими навыками, то теперь маятник качнулся к равновесию: один человек, несущий следы обеих жизней и, вдобавок, отраву, которую Капитолий влил в разум.
На третий день — или четвёртый? — дверь открылась во внеурочное время.
***
Джоанна Мейсон вошла в изолятор так, словно это была её личная гостиная.
Она почти не изменилась с тех пор, как Пит видел её в последний раз — на арене Квартальной бойни, среди
