нос, губы сжались в узкую полоску.
— Ты… всегда… вот такая… — пробормотал он, голос был с хрипотцой, будто ему не хватало воздуха.
— Какая?
— Упрямая, — ответил он, лицо стало жёстким, тени легли на скулы.
— Посмотри, с кем живёшь, — Кира сказала, едва заметно усмехнувшись. — Контрастно выглядит.
Он тоже усмехнулся, коротко, глухо, в этом смехе не было веселья, только усталость и признание.
Повисла тишина. Где-то вдали поскрипывали балки, догорали угли.
— Через час выходим, — сказал он наконец, вскинув взгляд на окно, будто проверял, не рассвело ли. — Не раньше. Пусть город вымерзнет, пусть все окончательно вырубятся.
Он подошёл ближе, наклонился, медленно провёл пальцами по краю свёртка, словно проверяя — не ускользнёт ли что-то важное.
— Всё по плану, — сказал он твёрдо, голос прозвучал как приказ, но без нажима.
— Да, — кивнула она, голос был ровным, даже спокойным.
Он поднял взгляд, задержал на ней глаза — тяжёлый, прямой, в нём не было ничего, кроме правды.
— Боишься?
— Да.
Он тоже кивнул, медленно.
— Да, — сказал он, голос почти сорвался, но звучал честно.
В этом коротком «да» было больше силы, чем в любой браваде или приказе за весь вечер. Кира медленно вдохнула, ловя в горле холод, ночь, остатки дыма и чужого страха.
— Тогда идём. Через час. Всё готово, — сказала она, её голос был твёрдым.
— Всё готово.
Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд — молча, не двигаясь, ни один не пытался сделать первый шаг. Не нужны были слова: всё, что осталось, было в взгляде. В этом молчании лежало сразу всё — и сдавленное страхом горло, и медленно поднимающаяся решимость, и то беззвучное, что приходит перед самым прыжком в пустоту.
Темнота в углах будто приблизилась, стала плотнее, теснее, сдвинула стены ближе друг к другу. Угли в очаге щёлкнули, высветили на миг лица — усталые, бледные, как у тех, кто ждал слишком долго.
Владимир тихо сказал:
— Жди. Я приду. Когда все уснут окончательно, — его голос был низким, но твёрдым.
— Хорошо, — кивнула Кира, её голос был ровным.
Он вышел так же бесшумно, как и появился, почти растворяясь в полумраке. Дверь за его спиной закрылась мягко, без скрипа, только лёгкий холодный сквозняк на миг прошёл по полу.
Кира осталась одна в полутёмной светлице. Сын спал у неё на руках, тёплый и тяжёлый, дышал чуть слышно, как котёнок. Под лавкой лежал свёрток, аккуратно перевязанный, в нём пряталось всё, что осталось от их прежней жизни. Угли догорали, отбрасывая на стены живые, будто пульсирующие пятна.
Она тихо прошептала — не кому-то, не себе, просто в воздух, куда уходят слова, если некому их услышать:
— Началось.
Глава 59. Через потайную дверь
Владимир крепко сжимал морду жеребца, большим пальцем прижимал к влажной, дрожащей ноздре — чтобы животное не выдало их случайным громким фырканьем. Конь под ним тяжело переминался, тёплое дыхание вырывалось облачками, но всё же терпел. От напряжения у Владимира сводило руку, но он не отпускал.
Рядом варяг склонился к уху, голос его был глухой, срывающийся на шёпот, но в нём слышалась тревога:
— Он неспокоен, княже… Может, возьмём другого? — губы варяга едва шевелились, лицо под капюшоном сливалось с ночной тенью.
Владимир резко дёрнул подбородком в сторону, не глядя на собеседника.
— Нет. Этот не подведёт. Он просто зябнет, вот и всё.
Варяг присел у ног коня, пальцы неуверенно пробежали по ремням подпруги, проверяя каждую пряжку; натянул на лоб сырой капюшон, словно желая скрыться от ночи. Над головой не было ни звезды, ни месяца — лишь густые, грязно-серые тени давили со всех сторон.
— Второго веди, — скомандовал Владимир, чуть опуская голос, но в интонации звучала привычная твёрдость. — По одному выводи. За хвост держи — не пускай шаркать.
Варяг кивнул, звук его ответа едва долетел до уха:
— Держу, княже…
Конь исчез в темноте, шаги его были осторожны, почти неслышны — копыта вязли в талой, промёрзшей земле, с которой уже взялась тонкая ледяная корка. Влажный, тяжёлый запах конюшни смешивался с пряным дыханием земли, прохладой, от которой ломило пальцы.
Владимир выдохнул через зубы и повернулся к покосившейся двери конюшни, плечи его были напряжены, а в воздухе застрял ледяной пар.
— Следующего веди. Только не этого рыжего, чёрт… он храпит как медведь, — пробормотал Владимир. Голос его звучал хрипло, но в нём чувствовалась стальная решимость, губы сжались в полоску.
Варяг бросил взгляд на коней, лицо у него потемнело, скулы напряжённо задвигались.
— Кого брать? — спросил он, сдержанно, почти шёпотом.
— Серого. Вон того. Он спокойный, не спугнёт никого, — Владимир не отводил взгляда от темнеющей груды тел животных у ограды.
Варяг двинулся к серому жеребцу, тот почти сразу вздрогнул, втянул воздух, а потом неожиданно громко фыркнул, сорвав тишину вокруг. Звук разошёлся по двору, ударил по ушам. Оба мужчины застыли на месте, дыхание стало рваным. Владимир резко подался вперёд, напрягся всем телом.
Наверху, в тереме, не послышалось ни звука. Не скрипнула лестница, не заскрипели половицы, никто не крикнул — ни голосов, ни шагов. Лишь слабо тлела лучина, и эта ночь казалась глухой.
— Глуши его, — прошипел Владимир. — Рукой вот так… — Он показал короткое, отточенное движение, как плотно зажать морду, чтобы не вырвалось ни звука. — Вот и всё.
— Я стараюсь, княже, — сдержанно проворчал варяг, запуская ладонь в густую гриву. — Он горячий, не слушается.
— Если нас услышат — мы все трупы. Успокой его. — Голос Владимира стал ещё ниже, в нём появилось металлическое напряжение, он не отрывал взгляда от серой тени жеребца.
Пока варяг уводил второго коня, Владимир быстро оглянулся на терем. В единственном окошке ещё плясал тусклый огонёк, едва заметная полоска света дрожала на стене — там, за столом, откинувшись на лавки, спали вповалку пьяные стражники, забывшие потушить лучину.
«Спите, гады, — пронеслось у Владимира. — Только бы не дёрнулись».
Третий конь вышел из загона мягко, копыта едва шуршали по обледенелой земле. Четвёртый последовал за ним, склонив морду, покорно ступая за варягом. Когда вывели пятого, тот громко фыркнул, и Владимир резко щёлкнул пальцами, лицо его исказилось.
— Уведи! Быстро! — прошептал он, голос стал колючим, полным тревоги.
Варяг
