— за ними раскинулась безжизненная стена чёрных, глухих стволов. Там не было ни огня, ни слабого огонька, ни отблеска фонаря, ни человеческого голоса, ни крика, ни даже случайного шороха — только плотная, вязкая тьма, в которой терялись и звук, и время.
Пустота за спиной давила гораздо сильнее, чем любой преследователь; от этой тишины в висках начинал гудеть страх, от которого хотелось закричать, но голос застревал в горле.
«Сейчас что-то выйдет из темноты».
— Они не проснутся? — спросила она едва слышно. — Те, в тереме.
Владимир ответил сразу, не думая.
— Проснутся.
— И что… — начала она, её голос дрожал.
— Но поздно. Мы будем далеко.
Он слегка повернул голову.
— Ты боишься?
Кира коротко усмехнулась.
— Нет. Я просто… злость чувствую. Слишком много злости.
Он кивнул, будто это был самый нормальный ответ.
— Злость — нормально. Главное — не шуметь.
Братислав шевельнулся у неё на руках, слабый, как птенец, тихо пискнул — прерывисто, жалобно, так, что это почти не было похоже на человеческий звук. Кира сразу наклонилась ниже, прижалась щекой к его лбу, ощутила тёплое дыхание — быстрое, сбивчивое, будто и ему снился тот же холодный, беззвучный лес.
Она поправила плащ, стараясь укутать мальчика ещё плотнее, заслонить его от ветра и от сырости. Сердце билось где-то высоко в груди, глухо, будто ей тоже было не по себе от этой ночи и чужого леса.
— Всё хорошо… тихо… мы едем… — прошептала она, её голос был мягким.
Варяг, идущий сзади, пробормотал:
— Ему холодно, княгиня. Могу дать свой плащ…
— Нет. Он проснётся, если менять. Пусть так.
Владимир резко осадил коня и вскинул руку, подавая знак — не резкий, но властный, такой, которому нельзя было ослушаться даже в темноте.
Все в колонне остановились почти одновременно: лошади всхрапнули, земля под копытами захлюпала, наступила вязкая, давящая тишина. Только ветер возился где-то высоко в ветвях, а внизу слышалось, как с веток капает тяжёлая вода.
В лесу впереди что-то сухо хрустнуло — один раз, будто ветка под чужой ногой. Потом звук повторился, тише, но ближе, разорвал мгновенную тишину, как удар топора.
Кира застыла, рот приоткрылся сам собой, дыхание перехватило, а внутри всё сжалось, будто кто-то схватил за грудь ледяной рукой.
Варяг, ехавший впереди, наклонился и прошептал так тихо, что голос едва пронёсся над сырым воздухом:
— Лось?
Владимир качнул головой.
— Нет. Лось идёт иначе.
— Тогда кто?
Хруст повторился — дальше, глубже в чащу, потом стих.
— Это не люди. Люди не наступают так тяжело. Едем.
Он тронул коня вперёд, но голос стал тише, тянущимся.
— Быстрее. Пока рассвет не начал светить, — сказал он, его голос был твёрдым.
Кира смотрела на его спину и чувствовала, как холод разъедает грудь изнутри.
«Это изгнание».
Владимир снова обернулся.
— Ты не замёрзла?
— Замёрзла.
— Потерпи. Через полверсты будет просека. Там легче.
— А потом?
— Потом болото. Потом лес. Потом ещё лес. Потом день.
— Владимир… — начала она, её голос дрожал.
— Что?
— Мы успеем?
Он вздохнул резко, как будто сдерживал раздражение.
— Кира. Если ты хочешь, чтобы я тебе врал — я могу. Но не буду.
— Мы можем успеть. Если никто не догадается раньше утра. Если поверят, что я напился и сплю. Если стража на южных воротах не сменилась. И…
— И?
— И если Бог не против. Поняла?
— Поняла.
Один из варягов впереди поднял руку.
— Княже, тропа влево уходит.
— Нет. Это старая. Нам прямо. Там, где ель сломана.
— Ага… вижу, — кивнул варяг.
— И не шумите!
Колонна осторожно тронулась вперёд, лошади неохотно ступали в промёрзшую воду, каждый шаг отдавался глухим всплеском. Люди двигались медленно, будто не могли разогнать напряжение, оставшееся после хруста в лесу.
Темнота вокруг уже не казалась абсолютно чёрной — где-то между стволами проступали тусклые просветы, как если бы сама ночь вдруг начала сдавать позиции. Воздух стал чуть светлее, но не теплее; над верхушками сосен появлялась полоска пепельного света.
Рассвет подбирался неожиданно быстро, серым и недоверчивым, размывал очертания деревьев и тени под копытами. Всё вокруг теряло резкость — тропа, лошади, сами люди, словно лес медлил отпускать их, даже когда день уже начинал свое глухое наступление.
— Нам надо спрятаться, пока свет не упал на дорогу. Лес нас прикроет.
— А если нас ищут?
— Ищут. Уже ищут.
— Ты уверен?
— Да. Когда я выводил последнего коня — один из стражников шевельнулся. Я видел.
Кира выдохнула.
— Почему ты мне не сказал?
— А что бы это изменило? Ты бы начала дышать громче.
— Я дышу нормально.
— Сейчас — да. Тогда — нет.
Кира нарочно сбавила шаг, чуть замедлила коня — будто хотела раствориться среди мокрых веток, спрятаться в тени от усталых взглядов впереди. Её губы побелели, лицо стало сосредоточенным, она глядела вниз, на поводья, только чтобы не встретиться глазами ни с кем.
Позади остался отрывистый хруст и ночная вязкая темнота; теперь же лес начал заметно редеть. Стволы становились всё реже, ветви не так цеплялись за плащи, и даже сырой мох под копытами казался светлее. Между деревьями прорезался бледный, тревожный свет — не настоящий день, а какая-то полумёртвая заря, стелющаяся по холодной земле.
Холод не отступал, наоборот — пробирал сильнее, словно свет не грел, а наоборот, вытягивал тепло из костей. Кира прижала Братислава крепче, мальчик еле слышно сопел у неё на плече, его дыхание стало чуть заметнее на морозном воздухе.
Владимир впереди резко поднял руку, не оборачиваясь — и движение прокатилось по колонне, будто щелчок кнута. Лошади послушно замедлились, кто-то тихо кашлянул, но все мгновенно замолкли, глядя вперёд.
— Остановка.
Все замерли.
— Здесь тропа уходит в болото. Срежем справа. Но тихо. Там кочки плавают. Если кто-то свалится — орать не смейте, вытаскиваем молча.
— Поняли, княже.
Кира надеялась, что её голос не дрогнет.
— Я смогу… я справлюсь?
Владимир посмотрел на неё дольше, чем нужно.
— Ты справишься. Потому что у тебя нет выбора.
Кира коротко кивнула, даже не пытаясь подобрать слова — движения становились механическими, как у куклы. Пальцы дрожали, но она крепче сжала поводья, почти до боли.
Отряд двинулся дальше, ещё осторожнее, шаг
