на пол кинул, а сам идет на него с ножиком. Я так испугалась, так испугалась! — тараторила девчонка. — Вот если бы Захар Елизарович не направил бы пистолет, точно бы убил… ой, мама! Как страшно было!
— Зина, — испуганно поморщился редактор на подчиненную.
— Что? Я же всю правду рассказала! Так и было!
— Какой-такой пистолет? — прищурился я на интеллигента.
— Да Зина напутала, не было пистолета, — пожал плечами Артищев, крутя пуговицу на жилете.
— Ой! Я лишнего наболтала, да? — девушка закрыла ладошкой рот, как ребенок, который говорит неправду и наивно старается это скрыть.
— Граждане потерпевшие, тут я буду решать, что лишнее, а что нет, — я повернулся к редактору и строго добавил: — Оружие на базу.
— Что? Что вы сказали? — не понял тот, видимо слишком уж интеллигентный.
— Я говорю, пистолет сюда, мне давайте.
Артищев вздохнул, поплелся к себе в кабинет. Мы за ним. Редактор вытащил из ящика стола «Вальтер», протянул мне.
— Теперь изымете, да?
— Ого… Интересный экземпляр, с войны еще. Сомневаюсь, что у вас есть на него разрешение, не похож он на наградной. И гравировочка немецкая.
Я повертел пистолет в руках, вытащил магазин, он оказался пустым.
— Патроны были? — спросил я Артищева.
— А зачем? Пистолет все одно неисправен. Ударно-спусковой механизм поврежден, боек укорочен. Это своего рода макет для коллекционеров, сделанный из боевого оружия.
— Вы что, коллекционер?
— Нет… Такого добра мне даром не надо, не люблю огнестрельное оружие. Да и все немецкое тоже ненавижу.
Я с выражением на него посмотрел, и он добавил:
— Товарищ просил помочь приобрести, а сам недавно умер. Так и остался пистолет у меня. Прижился.
— А теперь он пойдет на уничтожение, — сказал я. — Изымем у вас. Основные части у него целые, его можно отремонтировать, поэтому — штука сама по себе криминальная, все же я его заберу у вас.
— Что мне за него будет? — сокрушенно вздохнул редактор. — Штраф? Или что похуже?
— Ничего… Не волнуйтесь, — я сунул пистолет в карман. — Официально я ходу не дам этому случаю, если вы поможете мне поймать того, кто приходил сюда с ножом. Кто это был?
— Он скрывал лицо, очки надел темные, дурацкий шарф повязал, — стал рассказывать Артищев. — Но я все равно понял, что видел его в первый раз.
— Уверены?
— Да, я видел его, как вас сейчас. В какой-то миг у него сползли очки, и я заглянул в его глаза. Это было страшно, я вам скажу… Я войну прошел, хоть и не воевал с оружием, но сегодня снова увидел смерть в лицо.
— Что он говорил?
— Да ничего, просто угрожал…
— Почему он напал на вас?
— Я даже не могу предположить… Может, из-за статьи какой-нибудь изобличающей в моей газете. В нашей рубрике «Народный контроль» мы нередко публикуем и высмеиваем разные неприглядные факты в отраслях торговли и снабжения. Нечистых на руку директоров бьем, так сказать, бичом коммунистической прессы.
Он развёл руками — мол, это всё.
— Хм… Если бы за это резали, то всех сотрудников журнала «Крокодил» у нас бы давно на тот свет отправили, и не по одному разу. Вспоминайте, Захар Елизарович, может, враги у вас имеются — или раньше были?
— Нет у меня врагов, только дед Аркадий, сосед по даче, собаку дурную свою выпускает, мы с ним иногда, так сказать, дискутируем на эту тему на повышенных тонах. Но я-то культурно его понукаю, а он матом кроет, как сапожник. Еще и камень в окошко грозился швырнуть.
Я покачал головой.
— Это все не то… Скажите… А вот мне известно, например, что вы вчера в милицию приходили и делали сообщение о том, что видели подозрительного человека. Почему об этом не рассказываете?
— Да, да… Не думал, что это связано… Я увидел на улице человека. И узнал его. Он служил полицаем у немцев в начале войны в поселке Урицкий. Сейчас нет этого поселка. Но тогда там фашисты организовали страшный концлагерь.
— Он, служил в концлагере?
— Не знаю… Я был военным журналистом. Я не воевал, я не мог убивать людей, стрелять в них, я бился пером и бумагой, был первым на агитационном и пропагандистском фронте. И зачастую находился на передовой. Однажды меня ранили, а при отступлении наши не смогли взять меня с собой, иначе растрясли бы, а это неминуемая смерть. Видите, — главред показал мне руки. Кисти были когда-то обожжены, а теперь покрыты грубыми рубцами. — У меня все тело такое. Мы попали под бомбежку. Я чудом спасся из горящего дома. Остался умирать в поселке, никто не верил, что выживу, но меня выходила одна чудесная женщина. Вдова. Спрятала меня в подполье. И я выжил…
Он углубился в воспоминания, и голос у него стал чуть хрипловатым, будто возраста прибавилось.
— А этот полицай, Силантий, хаживал к вдове. Баба она была видная, он все ей горбушку хлеба носил. Но та не брала, всё его пыталась отвадить, да не получалось. И однажды он нашел меня. Сказал, что обоих под расстрел. Но честная вдова смогла откупиться за нас двоих — отдала все золотые украшения, что остались ей от бабки-дворянки. Хранила она их под половицей, а тут влюбилась в меня и отдала все. Но Силантий не успокоился. Каждый раз приходил и требовал новую мзду, иначе, говорил, выдаст меня. А потом я смог набраться сил и сбежать. Ушел к партизанам и вернулся в тыл, меня сделали одним из журналистов «Московского большевика» — выездной агитгазеты. После войны я пытался найти вдову, но ее не было среди живых. Соседи, — он вздохнул, склонил голову и с усилием договорил: — Соседи мне сказали, что Силантий все-таки изнасиловал и убил ее.
— Как фамилия и отчество этого Силантия? — нахмурился я.
— Я не знаю… Может, тогда и говорили, но забыл. И не уверен, что это его настоящее имя. Может, прозвище? Хотя в деревнях прозвища другие были, очень похоже, что имя все-таки.
— Здесь, в Зарыбинске, он под своим именем живет?
— Наверное да… Но утверждать не берусь. Я его для проверки окликнул по имени, он остановился. Тоже меня узнал, побелел, а после скрылся. Прибавил шагу и затерялся на рынке. Я его не догнал.
