это воистину так».
Но Гэвин промолчал.
– Существуют указания насчет того, как это сделать гуманно, можешь себе представить? Ведь если собираешься выжечь человеку глаза, его нужно избавить от лишних страданий, верно? Ха! Понятное дело, сперва его необходимо как следует зафиксировать. Для этого даже построили специальную машину. Настоящий шедевр! Два зубца – расстояние между ними можно изменять в соответствии с шириной лица. Потом их раскаляют добела. Предусмотрен специальный стопор, чтобы, когда глаза будут полностью выжжены, зубцы не проткнули мозг нечестивца и не убили его, как бы он ни дергался. В инструкциях указано даже, каким люксином пользоваться, чтобы придерживать веки, потому что, если веки пострадают, наказуемый может впоследствии умереть от инфекции. Мы ведь хотим, чтобы он остался жить, а не умер в горячке! Как он сможет раскаяться в содеянном, если у него будут путаться мысли? Говорят, что необходимо выжигать оба глаза одновременно, потому что после того, как человеку выжгут один, ожидание повторения причиняет такие страдания, что люди часто сходят с ума.
Нюкаба зло усмехнулась:
– Но у нас, конечно, никаких таких машин нет. Придется выжигать тебе глаза по очереди. И я хотела бы, чтобы ты подумал вот о чем, Гэвин Гайл: «Пш-ш-ш-ш!»
Он недоуменно поглядел на нее.
– Это звук, который издадут твои глазные яблоки, когда будут выкипать от прикосновения раскаленного железа, – пояснила нюкаба.
Холод пронизал его до самых костей. Перед ним была женщина, которая, если верить слухам, годами подвергала своего мужа медленным пыткам. Внезапно Гэвин понял, что верит этим слухам.
– И знай еще вот что: если ты вздумаешь что-нибудь закричать – вопли боли не считаются, – если ты попытаешься объявить себя Гэвином Гайлом, тебя мигом заставят замолчать, изобьют и вырвут язык за святотатство. Насчет этого в моих свитках нет никаких указаний, но они мне и не нужны. Я и так знаю, как это делается.
«Да она же настоящий палач, еще хуже, чем был ее брат!»
– Что с тобой стало? – спросил Гэвин.
«Она ведь не была такой прежде, верно? Или была?»
– Я перестала ограничиваться лишь тем, что необходимо для выживания.
– Но ты же нюкаба! Ты принесла клятву Орхоламу!
Впрочем, не успели эти слова вылететь из его рта, как Гэвина поразила их ирония. «И это я? Я говорю об этом?»
Нюкаба оглянулась по сторонам, убеждаясь, что их не подслушивают, и гримаса отвращения на ее лице на мгновение сменилась мрачной усмешкой.
– Эта мертвая вера продолжает куда-то двигаться только в силу собственной инерции. Людям надо чему-то поклоняться, а поклоняться абстракции не так просто. Вот я и даю им кое-что попроще: себя. Ты ведь и сам делал то же самое!
– Я никогда не искал поклонения, – возразил Гэвин.
Да, он потерял веру, но всегда считал своей обязанностью сохранять религию для тех, кто продолжал верить. Зачем лишать других того, что приносит им счастье? Зачем разрушать это, если остается хотя бы ничтожный шанс, что это может оказаться правдой?
– Да неужели? – Нюкаба покачала головой. – Я даже без семенного кристалла могу сказать, что ты обманываешь сам себя. Ну ладно, мне нужно там кое-что подготовить. Помни лишь об одном: Пш-ш-ш-ш!
* * *
Гэвин опустился на пол своей темницы. «Мои глаза. Дражайший Орхолам, мои глаза! Мои треклятые глаза, которые обманывали меня всю мою жизнь».
Он знал, что во время войны самые разные люди – мужчины и женщины, сатрапы и конны – верили ему из-за его невероятных призматических глаз. Его собственный брат был свидетелем того, как зарождалось их многоцветное великолепие. Именно это и сгубило душу настоящего Гэвина; Каррис была лишь камешком, из-за которого перевернулась повозка. Один лишь взгляд – и его глаза доказали всему миру, что свершилось то, что Хромерия объявляла невозможным: в одном поколении явилось двое Призм. И если нужно выбирать между двумя братьями, то как не выбрать того, который находится рядом и является непосредственной угрозой?
«Без твоей магии ты ничто, Гэвин Гайл».
Он вспоминал свои первые разговоры с братом относительно магии. Гэвин, будучи старшим, естественно, знал все на свете. По крайней мере, он говорил с такой уверенностью, что Дазен был совершенно захвачен его рассказами. Он преклонялся перед Гэвином.
«Ты и до сих пор преклоняешься перед ним».
Интересно, до какой степени его личность как Призмы явилась отражением того обаятельного, показного совершенства, которое воплощал для маленького Дазена его старший брат? Гэвин был дубом, вокруг которого Дазен оплелся, словно плющ. Лоза-паразит, взобравшаяся высоко и расцветшая пышным цветом, понемногу душа жизнь в растении, которое она обвила… Неудивительно, что Гэвин ненавидел своего младшего брата мальчишеской ненавистью ко всему, что стоит на пути.
Даже после войны Дазен продолжал расти на огромном пространстве, которое прежде занимал Гэвин, закрывая своей листвой его далеко простершиеся ветви и называя себя дубом. Называя жизнью то, что в действительности было смертью. Заслоняя собой солнце, свет и жизнь, предназначавшиеся другому… И вот теперь, когда Гэвин мертв, а дуб сгнил – что уготовано плющу? У него нет силы, чтобы расти самостоятельно.
«Я даже не оплакал его. Я выпустил две пули ему в лицо и даже не оплакал его потом! Могу себе представить, какой запах стоит там, внизу. Я ведь оставил тело гнить. Мне не хватило чувства приличия даже на то, чтобы завернуть его в погребальные одежды. Не хотелось пачкаться в крови. Мне – не хотелось пачкаться в крови?.. Всегда было что-нибудь неотложное, требующее моего внимания, не так ли? Словно я мог ослепить себя деятельностью – путешествиями, войнами…»
Он подумал обо всех выцветках, которых убил за эти годы. Белая была права: не было никакой нужды рисковать собственной жизнью, охотясь на них. Что за глупость – задействовать Призму, чтобы обезвредить нескольких выцветков! Это были всего лишь бывшие люди, бегущие в страхе, почти всегда одинокие, скитающиеся в безлюдных местах, поскольку никто в целом мире не согласился бы дать пристанище кровожадному безумцу. Приспособить к нему отслеживающее устройство, выяснить, когда он спит, и послать полдюжины людей с мушкетами, чтобы его пристрелили во сне, только и всего. Но нет, Гэвину нужно было выслеживать их самостоятельно. Встречаться лицом к лицу. Убивать их, когда они были в сознании. Не отказывать им в фальшивых погребальных обрядах… Похоже, он больше пытался очистить себя, чем их. Залитый кровью с ног до головы, он искал очищения в этой же крови.
«До сих пор не могу поверить, что Белая позволяла мне эти вылазки. Должно быть, боялась, что я наложу на себя руки, если
