люксином – скорее всего синим, красным и зеленым, решил Гэвин. В воздухе было слишком много посторонних запахов, чтобы можно было сказать наверняка, однако именно эти цвета обычно использовались для магических атак. Шутить с ним никто не собирался. С Гэвина сняли цепи, поставили его на ноги и провели по песчаной арене к дорсуму – возвышению в центральной части ипподрома, – чтобы все могли видеть постигшее его наказание.
«Вот на этой платформе я стоял, когда покончил с Кровной войной…» Взбираясь по ступенькам, он споткнулся о собственные ножные путы, и по толпе прокатился смех. «Мои люди… Как же я вас ненавижу!»
Потом он увидел бочонок с дымящимися углями, поверх которых лежали два железных прута с заточенными, как карандаши, кончиками. Гэвин оглядел ипподром. «Пятьдесят тысяч человек, и ни одного друга!» В сатрапской ложе он увидел нюкабу, которая с улыбкой смотрела на него. Поймав его взгляд, она проговорила что-то – было слишком далеко, чтобы прочесть по губам, но он догадывался, что она могла ему сказать: «Ты проиграл!..» Бессилие Гэвина Гайла само по себе доставляло ей не меньшее удовольствие, чем будущее зрелище его ослепления.
А потом и она, и все остальное превратилось в большое размытое пятно. Гэвин видел, как люди вокруг движутся, раскрывают рты, но перестал их слышать. Он вдруг вспомнил – необычное ощущение, как будто кто-то смахнул пыль и паутину в отдаленном коридоре его памяти, куда он не заглядывал десятки лет, – как их дом, когда он был еще ребенком, посетила леди Янус Бориг.
Эта женщина обращалась с его матерью так, как не обращался никто. Она сказала ему: «Черный люксин – бич истории, безумие в форме люксина, отрава для души. Стоит лишь однажды прикоснуться к нему, и он останется в извлекателе навсегда, медленно разъедая его изнутри. В каждом из миров есть что-то, что считается харам – запретным. И в каждом из миров именно к этой вещи люди больше всего стремятся, ибо в нас самих имеется то, что жаждет разрушения. Вот испытание для твоей мудрости, малыш Гайл, и это единственное испытание, которое имеет значение! В этом мире Орхолам даровал нам такое могущество, каким не обладают даже ангелы, – могущество ничем не ограниченного зла. Это сила, способная уничтожить саму историю. Безумие, смерть и небытие. Пустота и тьма. Отсутствие света, отсутствие самого Бога… то самое ничто, которое люди по праву зовут адом. Вот что представляет собой черный люксин. И этот цвет – хотя он и не является цветом – это твой цвет, Дазен Гайл».
И он ей поверил. Тогда он понял, что из них двоих он – проклятый, злой брат.
Все, что сказала эта женщина, было правдой. В самом конце, когда исчезают все цвета, остается лишь темнота.
Теперь Гэвин мог видеть лишь оттенки серого… а также черный!
«Как я мог это забыть? Как я, всегда помнивший любую мелочь, мог забыть тот день? Это вообще реальное воспоминание? Разве оно могло вот так взять и затеряться среди мириадов других?»
Но сейчас на это не было времени. Не сейчас, во время его последней прогулки.
Извлечение черного люксина – не такое занятие, к которому можно примериться. Это больше похоже на заряженный и взведенный пистолет: либо ты нажимаешь на спуск, либо нет. И если ты способен его извлекать – и решишься на это…
Ад. Ад на земле. Дымящиеся руины Расколотой Скалы. Бойня, реки крови, ярость и безумие, массовая гибель; смертельный яд, заливающий весь мир, как если бы его источником было само небо.
Гэвин обвел взглядом ипподром и в пелене оттенков серого и черного не увидел ни одного друга. Все эти люди ликовали, все ненавидели его, и ни один из них его не узнал! Люди, которых он спас от нескончаемой войны, ненавидели его и желали ему страданий и смерти – просто ради собственной забавы. В этот момент, исполненные жажды крови и беспричинной жестокости, они сами собой являли открытое окно в ад.
Что же, Гэвин мог низвергнуть их в ад – и тем самым спасти себя. «Это мой единственный способ спастись».
Гэвин оглядел беззвучно ревущие толпы – то, что он слышал, больше напоминало шепот волн, набегающих на берег. Внезапно он понял, что, если бы ему угрожала только смерть, он не стал бы этого делать. Он бы умер ради этих неблагодарных. Без особой радости, но по доброй воле. Однако быть ослепленным? Сделаться беспомощным, обесчещенным, подвергаться насмешкам, потерять возможность действовать, стать предметом жалости? Без зрения, света и силы он перестанет быть Гэвином Гайлом! У него собирались отнять то, что он строил всю жизнь, все, чего он стоил.
Или же он мог снова извлечь черный и еще раз восторжествовать над врагами. Вновь восстать призрачной фигурой, облепленной пеплом горелой плоти, осыпанной осколками разбитых надежд…
Быть Гайлом – значит иметь титаническую волю. Это значит – вертеть весь мир, как тебе вздумается. Быть Недвижимым Движителем, уподобиться Богу. Быть Гайлом – значит без колебаний убивать тех, кто стоит на твоем пути. Даже если это полный стадион народа. Даже если это твой брат. Быть Гайлом – значит быть великим – но не значит быть добрым.
«Но я теперь уже не просто Гайл. Я муж и отец. Я больше, чем завоеватель. Может быть, то, что я теряю, не настолько и важно, чтобы приносить жертвы ради его сохранения?»
«Каррис, поймешь ли ты меня? Кип, сможешь ли ты когда-нибудь увидеть, что это не момент моей слабости?»
Его схватили, и из всех изъявлений воли, которыми Гэвин славился всю свою жизнь, величайшим было то, что он не стал сопротивляться.
Потом его привязали к столу. У стола имелись бортики, между которыми был насыпан песок глубиной в несколько пальцев. «Чтобы впитывать кровь», – подумал Гэвин.
Прежде всего ему закрепили толстыми кожаными ремнями запястья и лодыжки, а затем зафиксировали люксином и голову. Гэвин лежал на спине, на слое песка, лицом вверх. Прямо как тогда, на глиссере, когда он дрейфовал в океане, растянувшись на дне своего суденышка и опустив руки в воду с обоих бортов, глядя в безмятежные небеса. «Может быть, я окончательно спятил, но, кажется, это и есть так называемый Орхоламов мир».
Подошел какой-то человек, встал над Гэвином и оттянул ему нижнее веко, заставив его моргнуть. Тотчас же люксин залил его глаз по периметру и загустел, отодвинув верхнее веко и оставив его левый глаз широко раскрытым. Поскольку Гэвин был привязан к столу, ему ничего не
