тут же, не останавливая движения, я легко сместился вперёд на несколько сантиметров за счёт поворота стопы. Этого было достаточно — кончик моего резака бритвой чиркнул по его выставленной вперёд щеке.
Ян взвыл не от боли — от ярости и неожиданности. На его скуле проступила тонкая алая черта. Толпа ахнула. Они ожидали грубой возни, толкотни, борьбы. Они увидели холодную, странную технику.
Он бросился на меня снова, ослепленный гневом, рубя и колотя. Я парировал, двигаясь не так, как он, не так, как любой из них. Мои движения были экономны, точны, будто отмерены циркулем. Это было фехтование, адаптированное к куску стали в четыре дюйма длиной. Я оборонялся и отмечал. Как когда-то учили отмечать уколы на тренировках. Второй чирк — параллельно первому, на другой щеке. Он ревел, хватая меня за камзол свободной рукой. Я вывернулся, и третий, четвёртый надрез — вертикальные, пересекающие горизонтальные. Крест на крест.
Это заняло меньше минуты. Ян отшатнулся, тяжело дыша. Кровь стекала с его лица аккуратными, перекрещивающимися полосами. Он был не изуродован, но помечен. Его резак выпал из ослабевших пальцев и звякнул о брусчатку.
В толпе воцарилась гробовая тишина. Они видели потасовки, драки до полусмерти. Но они не видели такой науки. Такого позора для их чемпиона.
Тишину нарушил тяжёлый шаг. Из толпы вышел пожилой, коренастый мужчина с лицом, изборождённым оспинами и морщинами. Клаас Фредриксен, староста квартала. Его уважали даже отпетые сорвиголовы. Он посмотрел на Яна, на его кровоточащее лицо, потом на меня, на мой все ещё сжатый резак.
— Довольно.
Он подошёл ко мне, его взгляд был непроницаемым. Потом он кивнул.
— Ты заработал своё место. Идём.
Он повернулся и пошёл, не оглядываясь. Я, все ещё на взводе, с трясущимися от адреналина руками, последовал за ним, оставив Яна его приятелям. Толпа молча расступилась. Взгляды, которые я ловил, были уже другими. Не враждебными. Ошеломлёнными.
Он привёл меня в пропахшую пивом и дымом таверну на углу — «У Трёх Селёдок». Не сказав ни слова, он поставил передо мной глиняный кувшин с пенным пивом и взял один себе.
— За нового соседа.
Мы выпили. Пиво было горьким и тёплым. Только тогда дрожь начала понемногу отпускать.
— Он… Ян будет мстить? — спросил я, наконец, с трудом выговаривая слова.
Фредриксен хрипло рассмеялся, вытирая пену с усов.
— Мстить? Нет. Это не Франция. Он помечен. Ты его пометил. По правилам. — Он ткнул пальцем в свой собственный щербатый от старого шрама висок. — Такие полосы — честь. Через месяц он будет ходить и гордиться. Напоминание. А теперь пей.
В этот момент к нашему столу подошла хозяйка, Анке, женщина лет сорока, с мощными руками и ясным, насмешливым взглядом.
— Вот так вот, тихий французик оказался не так прост! — заявила она, и её голос прокатился по залу. Люди за соседними столами обернулись. — За мой счёт!
Она поставила передо мной ещё один кувшин и внушительную тарелку с копчёным угрём. Это был жест. Я был больше не невидимкой. Я стал человеком, отстоявшим своё право на место в коммуне по их же, жестоким, но понятным законам.
Возвращаясь поздно вечером домой, с лёгким хмелем в голове и угрём в желудке, я чувствовал себя иначе. Стороживший мост ночной стражник, обычно бросавший на меня невидящий взгляд, сегодня коротко кивнул. Староста публично выпил со мной. Это было уважение к силе, к умению постоять за себя. В их мире я стал полезным человеком, который может не только перевести письмо, но и защитить соседей, если придёт беда.
Только сейчас я заметил неглубокий, уже запёкшийся порез на щеке, и ещё несколько на правой руке. Я их почти не чувствовал. Я чувствовал что-то другое. Странное, горькое удовлетворение. Я прошёл обряд посвящения. Кровавый, уродливый, но действенный. Я больше не был призраком из будущего в чужом мире. Отныне у меня здесь было лицо. И оно было помечено.
Лампа в коридоре горела тускло, когда я вернулся. Дом спал. Я попытался бесшумно подняться по трапу, но скрип ступеней выдал меня. Из полуоткрытой двери гостиной вышел Якоб в домашнем халате, с подсвечником в руке. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на свежей царапине на щеке, на порванном и пропитанном кровью рукаве камзола.
Он ничего не спросил. Только чуть приподнял бровь.
— Элиза ещё не спит, — сказал он тихо. — Она в столовой. У неё есть уксус и бинты. Лучше дать ей посмотреть.
В столовой при свете пары свечей Элиза зашивала скатерть. Увидев меня, она не вскрикнула, не уронила работу. Она отложила её в сторону и жестом указала на стул.
— Садитесь, Бертран.
Её голос был ровным, деловым. В нем не было ни трепета, ни брезгливости. Я послушно сел. Она принесла таз с тёплой водой, кувшин с уксусом и чистую льняную ткань. Придвинула свечу ближе.
— Это что, беккенснейден? — спросила она, аккуратно промокая кровь у края пореза. Её пальцы были удивительно лёгкими и точными.
— Вы знаете об этом? — удивился я, вздрагивая от жжения уксуса.
— Я слышала, но не думала, что придётся когда-нибудь обрабатывать, — она сказала это так же спокойно, как если бы говорила о штопке носка. Её лицо в мягком свете свечей было сосредоточенным, без тени страха или осуждения. Я смотрел на неё — на опущенные длинные ресницы, на плотно сжатые губы. Это была не та робкая девочка с корабля и не невеста, прятавшая взгляд. В её безмятежности была сталь.
— Болит? — спросила она, накладывая на порез пропитанную уксусом полоску льна.
— Терпимо.
— Хорошо. Держите. — Она начала бинтовать руку, ловко орудуя полосками ткани. Её движения были выверенными, без суеты. Она закончила перевязку, собрала окровавленные тряпки.
— Утром посмотрим. Спите спокойно, Бертран.
Я вышел из столовой, ошеломлённый не столько болью, сколько её реакцией. В её тишине была бездна понимания этого жестокого, практичного мира, в котором мы теперь жили.
На следующий день за завтраком Якоб изучал мою перевязанную руку с тем же видом, с каким изучал бухгалтерские книги в конторе.
— Клаас Фредриксен заходил сегодня утром, — сообщил он, отламывая кусок хлеба. — Рассказал. Беккенснейден — глупый обычай. Но обычай, — он отхлебнул кофе.
— Я нарушил их правила, даже не зная об этом, — пробормотал я.
— Правила? — Якоб усмехнулся. — Здесь нет правил в вашем, французском понимании. Нет королевских указов для каждого чиха. Нет дворян, которые решают, кто ты есть по праву крови. Здесь есть другие вещи.
Он отодвинул чашку, его лицо стало серьёзным.
— Ты теперь часть квартала. Это первое. Квартал — это твоя крепость. Твои соседи
