раз работали, а мне поручили его в каталог внести, а я найти не могу…
— Семён Семёныч, а вы…
— Семён Семёныч, а у вас…
— Семён Семёныч, а вам…
Непомнящий окончательно растерялся, попятился. Но люди и не думали его отпускать, обступили еще плотнее. Интерес их был искренним, но от этого не менее назойливым. Тут же зашептались между собой:
— Говорит… Значит, мозги на месте?
— А почему тогда молчал целый год? На помощь чего не позвал?
— А сны ему снятся сейчас?
— Может, амнезия была, а теперь очнулся?
— Что-то быстро его выпустили из лечебницы…
— А сейчас долго не держат — местов нет.
Мария Ивановна, сжалившись, пробилась сквозь толпу.
— Дайте человеку воздуху! — сказала она строго. — Семён Семёныч, не обращайте внимания. Садитесь, отдохните. Хотите чаю? Я сейчас…
— Нет-нет, спасибо, Мария, — поспешно ответил Непомнящий. — Я… я просто сяду. Мне нужно… освоиться. Не привык к такому вниманию!
Он нервно хохотнул и робко посмотрел по сторонам. Его взгляд упал на дальний стол в углу, заваленный папками. Тот самый, где он когда-то сидел. Непомнящий немедленно направился туда.
Толпа поползла вместе с ним, но Мария Ивановна вновь отсекла их.
— Ну в самом деле! Дайте человеку освоиться. Все вопросы — в обеденный перерыв!
Толпа нехотя разбрелась по своим рабочим места.
Добравшись до стола, Непомнящий с облегчением опустился на стул. Закрыл глаза, принялся тереть виски.
Я наблюдал за этим со своего места, не вставая. Видел, как по его лицу пробегают тени смущения, усталости и чего-то ещё. Было видно, что он чувствовал себя сейчас чужаком среди своих, хотя и проработал тут много лет.
Интересно, помнит ли он хоть что-то? Как швырял меня как пушинку по архиву? Как гнался с невероятной скоростью? Как превращался в послушного робота, едва на глаза закрывались? И вновь обретал удивительную силу, едва слышал про Фонд Ноль?
«Если память осталась с ним, то… Он может помнить не только погони, но то, что произошло с ним непосредственно в Фонде Ноль. Помнить, что там творилось. Помнить, кто его туда отправил и почему он вышел оттуда пустой оболочкой».
Эти мысли растревожили меня. Непомнящий — очень ценный свидетель. А свидетелей, как известно, не все любят. Тогда зачем вернули сюда, в Архив? Да, он излечился, причем очень быстро, но ведь может в какой-то момент и заговорить? Специально его сюда вернули, чтобы был поблизости в случае внезапных воспоминаний? Да, это вполне логично. Уж лучше пусть вспоминает тут, чем где-нибудь в кабинете прокурора.
Меня всего распирало от любопытства. Я поднялся, сделал уже шаг в сторону угла, собираясь незаметно подойти к Непомнящему и поговорить с ним, задать осторожный вопрос, как вдруг дверь отдела со скрипом распахнулась, и на пороге появился Лыткин.
Его лицо было бледным, как бумага, а тонкие губы поджаты. Нехороший знак.
— Николаев, — голос Лыткина прозвучал непривычно ровно, без обычной едкой иронии. — Ко мне. Сейчас же.
— Аркадий Фомич, я как раз…
— Все дела на потом, — перебил меня тот. — Вас ждут. В кабинете Инспектора. Он желает побеседовать с вами. Лично.
* * *
Кабинет был таким же аскетичным, как и его временный хозяин. Ничего лишнего: стол, два стула, шкаф с документами, на стене — портрет Императора в резной раме. И холод.
Инспектор сидел за столом. Длинные пальцы сцеплены в замок. Недвижимый как скала. И даже когда громко хлопнула дверь после того, как вошел, он не дрогнул ни единым мускулом.
Синие глаза, эти два кусочка арктического льда, смотрели на меня не мигая, и я чувствовал их тяжесть. Физически. Как будто на кожу давили два холодных камня.
— Добрый день, — сказал я. — Инспектор…
И понял, что не понятия не имею как его зовут.
— Рудольф Бергер, — словно прочитав мои мысли, произнес он.
— Николаев Алексей Сергеевич, — в тон ему ответил я.
— Прошу, садитесь.
Я сел.
И вновь изучающее молчание.
— Благодарю вас, что нашли время, — нарушил паузу Инспектор. — Я представляю Тайную Канцелярию Его Императорского Величества. Вы, полагаю, уже в курсе.
Я кивнул. Говорить в его присутствии что-то лишнее казалось плохой идеей.
— Сейчас я провожу внутреннее расследование одного нештатного инцидента, связанного с работой Архива. Речь идёт об архивариусе Семёне Семёновиче Непомнящем.
Он сделал небольшую паузу. Его взгляд все так же не отрывался от моего лица, сканируя малейшую реакцию.
— Я видел его сегодня, — ответил я. — Он вернулся на службу.
— Верно. Его состояние оказалось… обратимым. Не до конца, конечно. Глубокий шок, мощное ментальное воздействие — это наложило отпечаток. Но базовые функции, профессиональные навыки, память процедур — всё это восстановилось с поразительной, я бы сказал, аномальной скоростью. Он сам изъявил желание вернуться к работе. А учитывая, что формально он никогда не был уволен… руководство Архива сочло возможным удовлетворить его просьбу. Под усиленным, разумеется, наблюдением.
Он сказал об этом так, будто речь шла о возвращении после обычного больничного. Не о человеке, который год провёл в состоянии овоща, перекладывающего папки в заброшенном подвале.
— Вы считаете это… нормальным? — не удержался я, и тут же пожалел. Спрашивать у Инспектора Тайной Канцелярии о норме было верхом глупости.
Бергер едва заметно склонил голову.
— «Норма» — понятие растяжимое, Алексей Сергеевич. В нашем деле мы чаще имеем дело с «приемлемым» и «неприемлемым». Быстрое восстановление архивариуса, его желание трудиться — это приемлемо. Более того, полезно. Однако, скорость восстановления всё же заставляет задаваться вопросами. Что именно так повлияло на его сознание? Ведь часто такие… процессы… не запускаются сами по себе. Для них нужен триггер. Внешний импульс.
Он снова уставился на меня своим леденящим взглядом. И вновь эта каменная недвижимость.
Рассказать ему про эксперимент Зарена? Опасно. Кто знает что за фрукт этот Бергер и чьи интересны сейчас представляет. А может он сейчас прощупывает почву, чтобы понять что я знаю? И как только выложу все, он тут же сольет это самому же Зарену. Мало вероятно конечно, но определенное опасение есть. А рисковать тут точно не стоит.
— Так что же вы хотите услышать от меня?
Синие глаза Бергера едва заметно сузились.
— Насколько я знаю, вы работали в ту самую ночную смену, когда его… обнаружили, — вновь пауза и ожидание реакции.
Не будь я тем, кем был в прошлой жизни, то уже давно бы раскололся, и даже не на словах, а в движении рук, взгляда, губ. Тело часто выдает себя. Но я знал все эти приемы и потому сейчас был молчалив во всех отношениях.
— Верно, — кивнул я.
— Скажите, в ходе ваших обязанностей, в той ночной
