комнате повисла тишина. Ламберт смотрел на меня с тревогой. Я смотрел на ван Луна.
— Двое клиентов, — повторил я. — Это много?
— Пока нет. Это были случайные люди. Но если так пойдёт дальше…
— Не пойдёт.
Я встал, подошёл к окну. На улице моросил дождь, тот самый, амстердамский, мелкий и противный. Где-то там, в этом дожде, ходил ван дер Берг и поливал меня грязью.
— Ламберт, — сказал я, не оборачиваясь. — Вы знаете этого ван дер Берга? Знаете где он бывает?
— Кто? Ван дер Берг? — Ламберт задумался. — «Кёльнский герб» он любит, ещё «Три шведские короны» на Дамраке. И биржа, конечно. Вообще-то он — мелкий жулик, неудачник. Не стоит он того…
Я кивнул.
— Ван Лун, вы продолжайте работать. Если кто-то из клиентов будет спрашивать про слухи, не оправдывайтесь, не объясняйте. Просто скажите про конкурентов и зависть.
Ван Лун кивнул, но в глазах у него оставалась тревога.
— А вы что будете делать?
— Подумаю, — ответил я. — Наведу справки. А пока — работаем.
Ван Лун ушёл. Ламберт смотрел на меня вопросительно. Я вышел под дождь и зашагал к Сингелу. Лавка мадам Арманьяк встретила меня привычной бархатной тишиной. Она сидела за бюро, перебирала какие-то бумаги. Увидев меня, подняла голову.
— Месье де Монферра. Вы мокрый с ног до головы.
— Дождь.
— Садитесь. Кофе?
— Не откажусь.
Она кивнула служанке, та исчезла. Я сел напротив.
— Что вы знаете про маклера по имени ван дер Берг? — спросил я без предисловий.
Мадам Арманьяк чуть приподняла бровь.
— Это тот, который распространяет про вас нелепые слухи? — она вздохнула. — Мелкий жулик, месье. Обычный жук-вонючка. Долгов у него выше крыши, связей в магистрате — ровно настолько, чтобы его не вышвырнули на улицу. Женат вторым браком, детей нет, есть любовница-стерва, пытается жить на широкую ногу, но денег ему не хватает.
Она говорила это спокойно, будто зачитывала опись товара на складе.
— Он опасен? — спросил я.
— Сам по себе нет, — она взяла паузу, пока служанка ставила передо мной чашку. — Но его слова, они как навоз. Воняют, прилипают, и если их много, можно задохнуться.
Я отхлебнул кофе. Горький, крепкий, хороший.
— Что вы посоветуете?
Мадам Арманьяк посмотрела на меня долгим взглядом.
— Ничего. Пока ничего. Если начнёте с ним бороться, привлечёте внимание. А внимание нам сейчас не нужно. Хагенхорн, Восс, все эти наблюдатели… Чем тише вы сидите, тем лучше.
— А что делать со слухами?
— Слухи, — она пожала плечами. — Слухи живут, пока их кормят. Не кормите. Работайте. Клиенты, которые уйдут из-за нелепых сплетен… Да и чёрт с ними.
Я кивнул. В этом была логика.
— И всё-таки, — сказал я. — Если он перейдёт грань?
Мадам Арманьяк улыбнулась — тонко, одними уголками губ.
— Тогда, месье де Монферра, мы с вами обсудим, что делать. Но до этой грани очень далеко. Пока он просто гадит. Не убивать же его за это, в самом деле.
Я допил кофе, поставил чашку.
— Спасибо, мадам.
— Не за что. А вот ваш Дюбуа — совсем другое дело.
Я замер.
— Что значит «другое дело»?
Мадам Арманьяк выдержала паузу. Потом открыла ящик бюро, достала сложенный лист бумаги, развернула его перед собой. Пробежала глазами, хотя явно знала содержимое наизусть.
— Пьер Дюбуа, — сказала она медленно. — Настоящее имя Пьер Дюваль. Сорок семь лет. Родился в Руане, но последние десять лет слоняется по Европе. Торговец сукном — это правда. Но торговля это не главное его занятие.
Она подняла на меня глаза.
— Он работает на англичан, месье де Монферра.
В комнате стало тихо. Даже свечи, кажется, перестали потрескивать.
— На англичан, — повторил я. Голос прозвучал глухо.
— Именно. Три года назад он был в Лионе. Потом уехал в Лондон. Пробыл там почти год. Теперь обосновался в Гааге, но часто наведывается в Амстердам по делам. Официально — по торговым. Неофициально — кто ж его знает.
Я смотрел на неё, переваривая то, что она только что сказала.
— Англичане. В Гааге. И он приходит в мою контору, отправляет письмо в Роттердам.
— Да. И при этом говорит, что знал вас в Париже.
Мадам Арманьяк отложила бумагу.
— Месье де Монферра, — сказала она тихо. — Я проверила всё, что можно. Ваш Дюваль никак не мог пересечься с вами в Париже. В Париже он не появлялся уже лет пять.
Я молчал.
— Вы понимаете, что это значит?
Я понимал. Конечно, понимал. Точнее, понимал, но не мог поверить в это до конца, настолько это было, с одной стороны нелепо, а с другой — предсказуемо. Он не мог знать меня по Парижу. Ни как Бертрана, ни как Жана, ни как кого бы то ни было. Значит, он лгал. Сознательно и целенаправленно.
— Он проверял меня, — сказал я вслух. — Он сказал про Жана де Монферра, чтобы посмотреть на мою реакцию.
— Возможно, — мадам Арманьяк кивнула. — Или он знает что-то, чего не знаем мы. Или у него есть свои причины интересоваться вами. Но одно ясно — он не случайный прохожий.
Я встал, подошёл к окну. На улице всё так же моросил дождь, серый, липкий. Где-то там, в этом дожде, ходил человек, который знал обо мне то, чего я сам не знал.
— Что мне делать? — спросил я, не оборачиваясь.
— Ждать, — голос мадам Арманьяк был спокоен. — Он вернётся. Такие всегда возвращаются. Когда он вернётся, вы должны быть готовы.
— К чему?
— Вы будете знать, кто он. Вы будете знать, что он лжёт. А значит, сможете задать правильные вопросы.
Я повернулся к ней.
— А если он всё-таки не вернётся?
— Значит, мы никогда не узнаем, что это было.
Она снова взяла перо.
— Я продолжу копать, месье де Монферра. Всё складывается очень интересно. А вы будьте осторожны.
Я кивнул. В горле пересохло.
— Спасибо, мадам.
— Идите. И не показывайте виду, что что-то знаете. Если встретите его снова — будьте просто растерянным французом, которого приняли за другого. Поняли?
— Понял.
Я вышел под дождь. Он хлестал по лицу, затекал за воротник, но я почти не замечал. В голове крутилось — Дюбуа, он же Дюваль, и чёртовы англичане. Я шёл по набережной, и мысли неслись вскачь. Если он работает на англичан, то что ему нужно в Амстердаме? Почему он заинтересовался именно мной? Я остановился у перил, посмотрел на тёмную воду. В ней отражались огни фонарей, дрожащие, расплывчатые. Как моё прошлое. Которого у меня нет.
Домой я вернулся уже затемно. Скинул мокрый камзол, сел за стол, уставился в стену. Дюваль. Англичане. Гаага. Всё это складывалось в какую-то картину, но я не мог
