Где-то уже шумела стройка.
По предрассветной почти пустой улице ветер гнал клочок бумаги.
От водохранилища тянуло речной водой.
Сидя на скамейке, Верещагин слушал Пашку Бессонова.
— Ты знаешь — мне приснился странный сон.
Смешной и страшный, путаный и длинный…
Как будто я был вылеплен из глины
И с жизнью человечьей разлучён…
Как будто я нездешний, неземной,
И будто крови нет во мне ни грамма,
И будто кто-то гонится за мной,
И будто нет тебя на свете, мама…
Как будто бы чужую чью-то роль,
Заставили играть в чужой квартире,
А из всего, что было в этом мире,
Остались одиночество и боль…
И я не знал, где мне тебя искать…
Но я искал, слезу сглотнув упрямо…
Не страшно даже камню кровь отдать,
Чтоб только ты ко мне вернулась, мама…
И не пойму — во сне иль наяву
Мне на плечи твоя рука ложится.
Взаправдашние утренние птицы
Вдруг радостно рванулись в синеву…[8]
— певец прихлопнул струны исцарапанной ладонью, покрытой ещё не сошедшим с лета загаром и тихо сказал, ни на кого не глядя:
— Не бойся. Это сон. Это неправда…
— Пашка, — спросил Верещагин, — скажи мне ты. Всё то, что мы потеряли. Все те, кто погиб. Это было не зря?
— Димка верил, что не зря, — Пашка встал. — А значит — не зря, Олег Николаевич… Ну, я пойду. Хоть пару часов посплю. Вы заходите в отряд, он там же, только не в подвале, конечно.
— Зайду, — сказал Верещагин и, откинувшись на спинку скамьи, закрыл глаза.
* * *
А теперь я хочу обратиться к своим читателям. Я получил немало откликов (фу, какой казённый стиль…), где мне предлагалось превратить этот цикл рассказов в роман. Делать этого я не хочу. Не потому, что не могу, а потому, что — не хочу, и всё. Но я отдаю эту тему и её героев всем, кому пришлись по душе мои рассказы. Почти три года войны, в течении которой я описал лишь два десятка дней из первых восьми месяцев — это благодатный и обширный материал. Условие лишь одно: происходящее должно соответствовать концовке — вот этому рассказу. А так — если у кого-то вдруг появится желание — я ничего не буду иметь против. Если же ни у кого такого желания не появится — я тоже не обижусь. Мне вполне достаточно того, что эти рассказы читали…
С ДНЁМ ПОБЕДЫ!!!
Стихи Дмитрия Ляляева
Вот и Лондон подорвали. Доигрались в Тамерланов,
Отрыгнулись пирамиды человеческих костей.
Мафиозные разборки превращают вас в баранов,
Ставших минною добычей для непрошеных гостей.
Пустозвонных манифестов лицемерие обрыдло,
Кровь невинных не замоешь рвотной патокой речей.
Вы Россию растоптали. Вы считали нас за быдло
И, сочтя себя богами, превратились в палачей.
Ну и кто теперь поможет? Кто удержит злые орды,
Кто щитом меж рас враждебных вас укроет от беды?
Вы — хозяева планеты, вы напыщенны и горды,
И лихих своих деяний пожинаете плоды.
Что ж, воюй, надменный Запад! Позабудь свою нирвану,
Средь музейных экспонатов отыщи свою пищаль
И в пустыне раскалённой вспомни русского Ивана,
Что с казённым автоматом твою шкуру защищал.
От фашистского Берлина до душманского Герата,
В просолённой гимнастёрке, с сухарями в вещмешке.
Призрак бродит по Европе. Призрак русского солдата
Со спасённой юной немкой в обнимающей руке.
ДРОЗДОВСКИЙ Михаил Гордеевич (1881–1919), российский генерал-майор (1918). В декабре 1917 сформировал на Румынском фронте отряд, с которым прошел из Ясс через Украину к Ростову-на-Дону на соединение с Добровольческой армией; в ее составе командовал пехотной дивизией, получившей после его смерти название «дроздовской». В описанном мною варианте будущего элитные части добровольческого Русского Национального Войска носят те же названия, что и «именные» части Белой армии — каппелевцы, дроздовцы, марковцы и т. д. — и даже береты тех же цветов, какие имели полковые фуражки белых частей.
Воронежцы в самом деле называют жуткую комариную лужу Воронежского водохранилища не иначе как «морем»!
Стихи Д. Ляляева. То, чего не мог себе представить даже после всего уже увиденного на войне.
Стихи Ю. Онищенко.
Этнические болгары, во времена владычества османов принявшие мусульманство суннитского толка.
Слова М. Кузнецова
Слова О. Медведева.
Стихи В. Крапивина.
