стоял неподвижный и густой. Длинный стол с белой скатертью, на ней — бокалы, тарелки, приборы, всё блестело в свете подсвечников. Ван Лоон, как обычно, сидел во главе. Мейер и Кокк расположились по правую руку, между ними шёл какой-то разговор, тихий, почти шепотом. Хазебрук стоял у окна, смотрел на улицу. Гроций сидел с краю. Он крутил в пальцах ножку бокала, рассматривал свет сквозь вино, и на его губах блуждала лёгкая, неопределённая улыбка.
Мейер говорил о дорогах. Он всегда говорил о дорогах, будто больше было не о чем. Сегодня он жаловался на заставы у Маастрихта, на испанцев, которые тянут с досмотром и берут сверх меры. Кокк кивал, иногда вставлял замечания о пошлинах. Ван Лоон не вмешивался, слушал, изредка поглядывал то на одного, то на другого. Хазебрук улыбался чему-то своему и дышал свежим воздухом.
Я ел, слушал, кивал, вставлял реплики. Всё как всегда. Я даже почти расслабился, насколько может расслабиться человек, который каждую ночь видит во сне де Мескиту и его проклятые правила.
Гроций отодвинул свою тарелку, откинулся на спинку стула и сказал, словно продолжая давно начатый разговор:
— Кстати, о дорогах. Партия мушкетов, которую мы заказали для шведов, — произнес он. — Шведы, сами знаете, платят плохо. Я подумал — может, направить её в Баварию. Курфюрсту сейчас оружие надо как никогда.
Он усмехнулся, будто извиняясь за собственную смелость, и перевёл взгляд на ван Лоона, ожидая реакции.
Слова де Мескиты вспыхнули в моей голове. Пустят слух. Слово, которое не должно уйти дальше ушей. Если выплывет — провал.
Я держал нож, смотрел на кусок мяса, на тень от подсвечника, которая лежала поперёк скатерти, на каплю соуса, застывшую на краю тарелки. Я видел всё это с неестественной чёткостью, будто время замедлилось, а вместе с ним и моё дыхание.
Если сделаешь вид, что не услышал, или промолчишь — провал. Человек, который слышит о таком деле и не проявляет интереса, либо дурак, либо шпион. Дураков за этим столом не держат.
Если начнёшь расспрашивать детали — провал. Когда и как повезут, через какие заставы — любой вопрос, не касающийся выгоды, будет выглядеть так, будто у тебя есть другой интерес, кроме купеческого.
Если побежишь кому-то рассказывать — провал. Рассказывать мне некому, хоть что-то хорошее.
Я положил нож, взял бокал. Купец всегда думает о своём кармане. Я поднял глаза на Гроция. Тот всё ещё смотрел в сторону ван Лоона, ожидая ответа.
— Насколько это вообще выгодно? — спросил я.
Гроций повернулся ко мне. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление или интерес.
— Пока рано об этом говорить. Идея сырая, надо всё взвесить. Позже обсудим.
Он взял бокал, отпил и повернулся к ван Лоону:
— Что там с английским сукном? Я слышал, пошлины опять подняли.
Разговор потёк, словно вода, которая нашла новое русло. Мейер заговорил о текстиле, Кокк обронил что-то про амстердамские склады. Я слушал, кивал, вставлял реплики. Всё снова было как прежде, даже моя паранойя.
Письма от Катарины приходили редко. Раз в месяц, иногда реже. Она писала коротко, всего несколько строк о погоде, о том, что в Амстердаме всё тихо, что она ходила к тётушке. В последнем письме было всего три фразы: «Здесь идут дожди. Скучаю. Надеюсь, у тебя всё в порядке». Подпись — «К».
Я перечитывал эти письма по ночам, всматривался в каждую букву, пытаясь найти между строк то, что она не могла написать. Она не верила письмам, считала, что бумага не передаёт того, что чувствует человек. Можно написать «скучаю», и это будет правда, но тот, кто прочитает, увидит только слово, а не тяжесть в груди, не пустоту в комнате. Я понимал её. И всё равно скучал. Скучал так, что иногда ловил себя на том, что смотрю на дверь, будто она может войти. Что вспоминаю запах её волос. Что просыпаюсь ночью и тяну руку на пустую половину кровати. Я лежал в темноте и твердил себе — сейчас я не могу себе этого позволить.
Дела в почтовой конторе шли по накатанной колее. Жак по-прежнему был болтлив и излишне любопытен, но знал своё дело. Новые шляпы он больше не покупал. Он слишком внимательно слушал, когда я при нём говорил с оружейниками о ценах на медь. Не то чтобы он подслушивал. Он просто стоял у стеллажа, перебирал накладные, и его плечи чуть заметно поворачивались в мою сторону. Всё это было как игра в покер, где противник не знает, что ты видишь весь расклад.
Я подбрасывал ему мелочь. То, что не имело значения, но звучало весомо. Что французы скупают селитру через третьи руки. Что испанцы задерживают обозы с медью, и наши конкуренты срывают поставки, а мы нашли объездной путь через Кёльн. Что в Амстердаме кто-то скупает акции Ост-Индийской компании, готовясь к росту. Всё это была информация, которая не могла повредить. Жак и Дюваль были довольны и не доставляли мне никакого беспокойства.
Потом пришли дожди и словно перекроили город заново. Мостовая блестела, лужи стояли по колено, и вода стекала по крышам, не переставая. Жара наконец отпустила, и дышать стало легче.
Очередной ужин у ван Лоона протекал в обычной манере. Только на этот раз атмосфера была несколько иной. Свечи уже нагорели, но их никто не менял, и свет стал мягче, теплее. Вино разлили по третьему кругу. В полумраке оно казалось почти чёрным. Все словно сбросили свои маски.
— …а он ему и говорит: «Ваше сиятельство, ежели вы не умеете считать, нанимайте приказчика», — Хазебрук откинулся на спинку стула, довольно усмехаясь. — Ну, тот, конечно, побелел.
Мейер засмеялся, коротко и хрипло. Кокк только покачал головой, но без осуждения. Гроций слушал краем уха, поглядывая на камин.
Я сидел, прихлёбывал вино, чувствовал, как тепло разливается по телу, а с ним — какая-то давно забытая легкость. Никто не смотрел на меня дольше, чем нужно. Никто не взвешивал слова, прежде чем их произнести.
Ван Лоон дремал в кресле у стены. Иногда он открывал глаза, бормотал что-то себе под нос, и все замолкали на секунду, ждали, но он только вздыхал и снова прикрывал веки.
— Стареет, — тихо сказал Мейер, кивнув в его сторону.
— Стареет, — согласился Кокк. — А мы с тобой молодеем?
Хазебрук фыркнул. Мейер бросил в него салфеткой. Я поймал её на лету, положил на стол.
— Скажи лучше, — Хазебрук повернулся ко мне, — как ты додумался до этого? До твоей почты. Это же ведь сложно — люди, птицы.
— С птицами проще, — ответил
