меня сразится мой младший сын — Всеволод Псковский! — объявил князь Псковский и сделал шаг назад.
В зале повисла гробовая тишина. Такая плотная, что казалось — воздух можно резать клинками. Князь Полоцкий смотрел на меня, улыбаясь. Княгиня Мария прижала ладонь ко рту, не в силах сдержать эмоции. Ее глаза заблестели от слез, но она не произнесла ни слова. Не посмела.
Мы с Веславой оказались правы. Псковский выставил на заклание собственного сына. Собственную плоть и кровь. Меня интересовал лишь один вопрос: он сделал это в угоду мне или Императору?
Или — и эта мысль была самой пугающей — он сделал это для себя? Избавился от слабого, позорящего род наследника руками другого сына — сильного и перспективного? Избавился от проблемы, которую не мог решить иначе?
Я посмотрел на князя, пытаясь прочесть что-то в его каменном лице. Но он был непроницаем, как скала. Ни тени эмоций, ни намека на истинные чувства. Только холодная, безжалостная решимость хищника.
— Будем сражаться без применения Рунной Силы, — объявил я. — До смерти!
Реакции Всеволода я не заметил, потому что все внимание сосредоточил на князе Псковском. Он не изменился в лице. На его лице не дрогнул ни один мускул. Лишь в глазах мелькнуло что-то и тут же исчезло, словно рябь на поверхности темного омута.
Мне показалось, что он едва заметно кивнул — так, что заметить это мог только я. Срань Единого, что он задумал? Какую игру ведет этот человек? И какую роль в ней отвели мне — пешки или ферзя?
— Объявляю Поле! — громогласно провозгласил Волховский, и его голос, усиленный рунами, громом раскатился по залу.
Гости с шумом расступились, образуя широкий проход. Ряды нарядных мундиров и платьев отхлынули к стенам, словно волна, отступающая от берега. На полу стал заметен выложенный черным мрамором круг — стандартная арена для поединков.
Всеволод подошел к арене на деревянных, негнущихся ногах. Его движения были механическими, словно им управляла чужая воля. Губы мелко дрожали, на лбу выступила испарина, а глаза были полны слез. Он спотыкался на каждом шагу, словно ноги отказывались вести его на эшафот.
На мгновение мне стало противно и жалко этого ублюдка одновременно. Руны выжгли во мне не все человеческое. Где-то глубоко внутри еще оставались жалость и сострадание — рудименты прошлой жизни, осколки того мальчишки, которым я был до Игр. Того мальчишки, который верил в справедливость. Который думал, что добро всегда побеждает. Который не знал, какова настоящая цена побед, воспетых в летописях и сагах.
Всеволод был ниже меня, но тяжелее вдвое. За последние месяцы он потолстел еще больше — живот выпирал из-под парадного мундира, щеки обвисли, второй подбородок превратился в третий. Он выглядел как откормленный боров, оказавшийся на бойне. И понимал это — я видел понимание в его глазах.
— Здравствуй, братец! — тихо сказал я и улыбнулся. — Обещаю, что ты не поедешь на следующие Игры — мертвецы в них не участвуют!
Всеволод нервно сглотнул. Кадык дернулся на толстой шее, словно пойманная в ловушку птица. Он собрался что-то сказать — губы шевельнулись, рот приоткрылся — но слова застряли у него в горле. Только хриплый, булькающий звук вырвался наружу — жалкий, беспомощный и отвратительный.
К нам подошли охранники князя Псковского — двое дюжих молодцов в черных мундирах, с каменными лицами и пустыми глазами. Они вручили нам стальные мечи — одинаковые, тяжелые, с простыми рукоятями без украшений. Боевое оружие, не церемониальное. Боевый клинки, способные рубить плоть и кости.
Я взвесил меч в руке, проверил баланс. Хорошая сталь, острая как бритва, идеально сбалансированная. Такой клинок с легкостью разрубит человека пополам.
Всеволод взял свой меч двумя руками — так, словно это была змея, готовая укусить. Его руки тряслись так сильно, что острие клинка выписывало в воздухе причудливые узоры.
Глашатай поднял руку, готовясь дать сигнал.
— Да начнется поединок!
Я не стал ждать, пока он опустит руку, и атаковал.
Первый удар плашмя пришелся по правому плечу Всеволода. Меч врезался в мясо с глухим шлепком, и сводный брат взвыл от боли. Он отшатнулся, попытался поднять свой клинок, но я уже был рядом.
Второй удар я нанес по левому боку. Снова плашмя. Прозвучал глухой шлепок, и ребра парня хрустнули, но не сломались — я контролировал силу. Всеволод согнулся пополам, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
Я мог убить его одним движением. Мог пронзить сердце, перерезать горло, раскроить череп. Но не стал. Потому что быстрая смерть была бы слишком милосердной. Потому что он заслуживал большего.
Он заслуживал испытать то же, что делал со мной.
Я снова ударил — на этот раз по спине. Всеволод рухнул на колени, и из его горла вырвался сдавленный хрип. Затем — по ногам. Он завалился на бок, корчась от боли, скуля как побитая собака. Но я не останавливался.
Вокруг стояла мертвая тишина. Гости наблюдали за избиением с выражениями, которые варьировались от откровенного неприятия до злорадного удовлетворения. Никто не двигался. Никто не пытался вмешаться. Никто не произносил ни слова.
Я бил его так же, как он бил меня перед Играми. По груди, по спине, по животу, по ногам. Плашмя, чтобы не убить раньше времени. Чтобы продлить агонию. Чтобы Всеволод прочувствовал каждый удар и каждую вспышку боли. Чтобы он понял перед смертью понял — каково это.
Всеволод пытался ползти, пытался уйти от ударов. Его пальцы скребли по черному мрамору, оставляя кровавые следы. Но арена была слишком маленькой, а я — слишком быстрым. Каждый раз, когда парень приближался к краю черного круга, мой меч преграждал ему путь.
Всеволод хрипел, не в силах вымолвить ни слова. Из его рта текла кровавая слюна, глаза закатывались. Он был на грани потери сознания — и это было бы слишком легким исходом. Слишком милосердным. Слишком быстрым.
Я остановился, дав ему передышку. Позволив прийти в себя, чтобы ясно осознать происходящее. Чтобы ужас ожидания смерти вновь захватил все его существо.
— Поднимайся! — приказал я. — Поднимайся и сражайся! Покажи всем, чего стоит апостольный княжич Псковский!
Он попытался встать. Оперся на руки — те тряслись так сильно, что едва держали вес, и приподнялся на колени. Его меч валялся в паре шагов — там, где он его выронил при первом же ударе. Всеволод потянулся к нему дрожащей рукой.
Я позволил ему взять оружие. Позволил встать на ноги — пошатывающиеся, подгибающиеся, едва
