держащие его жирного тела. Позволил поднять меч. А потом ударил снова.
На этот раз — по руке, держащей меч. Кости хрустнули, и Всеволод закричал — пронзительно, по-бабьи, так громко, что некоторые гости зажали уши. Меч выпал из онемевших пальцев, зазвенел о мрамор пола, подпрыгнул и откатился в сторону.
Я обвел взглядом зал. Лица гостей были бледными, напряженными. Кто-то отводил глаза, кто-то, напротив, наблюдал с жадным интересом, а кто-то одобрительно улыбался.
Я повернулся к Всеволоду. Он стоял на коленях, прижимая сломанную руку к груди. Его лицо было опухшим от ударов, залитым кровью и слезами, а в синих глазах читалась мольба.
— Прощай, братец.
Я занес меч — не острием, не лезвием, а гардой вперед — и ударил в затылок.
Раздался тошнотворный хруст костей. Тело Всеволода судорожно дернулось и обмякло. Он рухнул лицом вниз на черный мрамор арены, раскинув руки в стороны.
В зале нова воцарилась тишина. Я стоял над телом сводного брата, сжимая окровавленный меч, и чувствовал странную пустоту внутри. Не удовлетворение. Не радость. Не облегчение. Просто пустоту.
Громом среди ясного неба в тишине раздались одинокие аплодисменты.
Я резко обернулся на звук — и опешил. В ладоши хлопал князь Псковский. Хлопал и удовлетворенно улыбался, словно Всеволод был его врагом, а не родным сыном. Словно на его глазах не забили насмерть его собственную плоть и кровь.
Князь медленно подошел ко мне. Его тяжелые шаги гулко отдавались в тишине зала. Он остановился рядом, бросив короткий взгляд на тело сына — равнодушный, бесстрастный, словно смотрел на дохлую крысу. Затем взял меня за руку — окровавленную, дрожащую, и поднял ее над головой.
— Олег Псковский — первый наследник апостольного Рода Псковских! — Князь обвел тяжелым взглядом гостей, и в этом взгляде была угроза, от которой у многих перехватило дыхание. — Прошу любить, жаловать и подчиняться!
Раздались аплодисменты. Сначала жидкие и робкие — несколько хлопков из разных концов зала. Затем громче. И еще громче. И вот уже весь зал дрожал от оглушительных оваций, словно я совершил великий подвиг, а не забил более слабого соперника.
Лицемеры. Все до единого. Но теперь они были моими лицемерами.
Князь Псковский наклонился ко мне и прошептал — так тихо, что услышать мог только я.
— Это был мой тебе подарок, сын!
Глава 15
Финальное шоу
Великий Новгород действительно велик — и размерами, и размахом, и той особой имперской аурой, которая ощущалась здесь в каждом камне. Столица Империи раскинулась вдоль берегов Волхова подобно драгоценному ожерелью, нанизанному на серебряную нить реки.
Заключительное представление нашего тура проходило здесь, у белокаменных кремлевских стен — в сердце Империи, под взглядами тысяч и тысяч зрителей, собравшихся на грандиозное зрелище.
Некоторые ученые не устают повторять, что прадед нынешнего князя Новгородского нанес огромный ущерб историческому наследию Империи, когда разрушил красные кирпичные стены древнего кремля и воздвиг на их месте новые — из белого известняка. Возможно, они правы в своих академических рассуждениях, но результат превзошел самые смелые ожидания даже записных скептиков.
Белокаменный кремль возвышался над площадью величественной громадой, его стены возносились к небу, а массивные башни с островерхими крышами, устремлялись в небо подобно исполинским стражам, молчаливо наблюдающим за копошащимися у их подножия людьми.
Площадь перед Кремлем была одета в темно-серый гранит, отшлифованный тысячами ног до зеркального блеска. Она раскинулась на добрую версту, способная вместить не менее ста тысяч человек, и сейчас была заполнена почти до отказа. Море голов колыхалось перед сценой, перекатываясь волнами от одного края к другому, и гул толпы напоминал шум прибоя — мощный и завораживающий.
В центре площади возвышался памятник Олегу Мудрому — основателю Империи, первому из Новгородских князей, объединившему разрозненные славянские земли под единой рукой. Бронзовый исполин в стоял на постаменте из черного мрамора, занеся меч над распростертой у его ног трехглавой Тварью. Три головы чудовища извивались в предсмертной агонии, три пасти разевались в беззвучном крике, а между острых, похожих на крылья лопаток, торчало древко копья.
Трехглавых Тварей никто из современников не встречал уже много столетий. Одни ученые полагали, что образ восходит к уже забытому Церберу — мифическому стражу подземного мира из древних легенд, предшествовавших эпохе Единого. Другие утверждали, что такие создания действительно существовали когда-то, во времена Великого Вторжения, и именно они были главной ударной силой Тварей в те далекие годы.
Впрочем, тысячи зрителей пришли сюда не ради исторических достопримечательностей, они хотели зрелища, и зрелище им обеспечивали.
Огромная сцена для нашего выступления была выстроена прямо у кремлевской стены. Ее освещали мощные прожекторы на телескопических мачтах. Они могли залить сцену светом ярче солнечного или погрузить ее в интимный полумрак в зависимости от драматургии момента. Звуковая аппаратура размещалась на отдельных помостах — колонки заставляли дрожать гранит под ногами зрителей и отчетливо слышать слова, шепотом произнесенные на сцене даже на дальних краях площади. Слева и справа от сцены были установлены огромные экраны, транслирующие происходящее на сцене в мельчайших деталях, так что даже стоящие в последних рядах могли разглядеть капли пота на лицах бойцов.
Все было организовано безупречно — как и положено в столице России, в городе, где живет сам Император.
Тур наконец-то подошел к концу. Две недели, показавшиеся мне бесконечностью и кратким мигом одноврменно, пролетели. Мы выступили на сценах одиннадцати столиц апостольных княжеств — от Пскова до Владимира, от Ростова до Рязани. Осталось последнее представление — в Великом Новгороде. Один выход на сцену. И одна ночь с Забавой.
Я стоял за сценой, скрытый от зрителей черным занавесом, и наблюдал за парнями и девчонками — победителями Игр, исполняющими танец с мечами. Они двигались по сцене подобно неоновым языкам пламени — быстрые, грациозные, смертоносно прекрасные. Их обнаженные клинки мелькали в свете прожекторов, оставляя в воздухе золотистые всполохи рунной силы. Девчонки крутили сальто, проносясь друг над другом в немыслимых пируэтах, парни отбивали их атаки с такой синхронностью, словно были связаны невидимыми нитями.
А я грустил. Грустил, отчетливо понимая, что в будущем буду считать прошедшие две недели самыми лучшими в моей жизни. Не потому, что все было идеально — я с трудом просыпался из-за усталости и всем сердцем ненавидел напыщенных апостольников, с которыми делил сцену.
Я упивался свободой, пусть и иллюзорная, ограниченная программой тура. А еще со мной была Забава. Ночами мир сжимался до размеров гостиничного номера, и в этом мире не было ни мести, ни
