Веслава Новгородская, не смогли присутствовать на этом торжестве, но уполномочили меня передать тебе горячие и искренние поздравления!
Аплодисменты взорвались с новой силой — бурные, неистовые, оглушительные. Мне хлопали люди, которые впервые услышали о моем существовании всего четыре месяца назад. Люди, которые еще вчера считали меня никем. Люди, которые теперь видели во мне будущего князя — и боялись оказаться на моем пути.
Я внимал речи князя Новгородского с доброжелательной улыбкой на лице — такой же фальшивой, как и его поздравления. Все присутствующие знали правила этой игры. Знали, что искренность здесь — роскошь, которую никто не может себе позволить.
Когда слово взял князь Псковский, на моем лице не дрогнул ни один мускул. Я смотрел на человека, который был моим биологическим отцом. На человека, который убил мою семью. На человека, который отправил меня на смерть. И не чувствовал ничего, кроме холодной, расчетливой ненависти — того единственного чувства, которое помогало мне двигаться вперед.
— Судьба благоволит не ко всем, — начал князь Псковский, и его голос был ровным и бесстрастным, словно он читал скучный отчет. — Многим приходится добиваться ее благосклонности с мечом в руках.
Он сделал паузу и посмотрел на меня — прямо, не отводя взгляда. В его глазах не было ни любви, ни гордости. Только холодный расчет хищника, оценивающего другого хищника.
— Олег не родился с золотой ложкой во рту. Он не рос в роскоши дворцов, не воспитывался лучшими учителями Империи, не имел ничего, кроме воли к победе. Но он доказал свою силу на Играх. Доказал, что достоин носить имя Псковских. Доказал, что кровь нашего рода течет в его жилах!
Псковский замолчал, в зале раздались аплодисменты, и он нетерпеливо поднял правую руку, призывая к тишине.
— Я уверен, что моего сына ждет блестящее будущее!
Последнее слово резануло слух. Сына. Он назвал меня сыном — впервые публично, перед сотнями свидетелей. И в этом слове не было ни капли отцовской любви. Только холодный расчет политика, получившего в распоряжение полезный инструмент.
Аплодисменты были еще более продолжительными, чем в предыдущий раз. Потому что брат Императора далеко, а апостольный князь Псковский — близко. И от его милости или немилости зависело все — в том числе жизнь каждого присутствующего в этом зале. Они хлопали не мне — они хлопали своему страху.
Вперед выступил седовласый старик — князь Владлен Волховский, свидетель убийства моих родных. В каждом его движении чувствовалась скрытая сила. Сила человека, пережившего эпохи и повидавшего больше, чем большинство из присутствующих могли себе представить. Сила человека, который знает цену жизни — потому что отнимал ее бессчетное число раз.
— Многие из вас слышали обо мне, — начал он, и его голос был скрипучим, как несмазанные петли, но удивительно четким. — Но немногие знают меня лично. Моих ровесников в живых почти не осталось. Время — беспощадный враг, даже для рунных.
Он усмехнулся — сухо, без тени веселья.
— Я знал лично обоих дедов Олега. Дмитрия Псковского — грозного воина, чей меч не знал пощады. И Богдана Тверского — мудрого советника, который мог убедить кого угодно в чем угодно. Я могу засвидетельствовать его прекрасную наследственность — кровь обоих родов течет в его жилах, придавая силу и мудрость.
Он повернулся ко мне, и наши взгляды встретились.
— Впрочем, юный князь Псковский не нуждается в похвалах и славословиях, — продолжил Волховский. — Его деяния говорят сами за себя. Девять рун. Победа на Играх. Любые слова бледнеют перед такими достижениями!
Он сделал паузу и обвел зал взглядом — медленно, торжественно. Каждый, на кого падал этот взгляд, вздрагивал.
— Я здесь, чтобы проследить за соблюдением древних традиций. Традиций, которые старше этого дворца. Старше этого города. Старше самой Империи.
Еще одна пауза. Напряжение в зале достигло предела — воздух, казалось, искрил и звенел.
— Олега ждет ритуальный поединок с главой Рода!
В зале повисла напряженная тишина. Ритуальный поединок был древней традицией, уходящей корнями во времена Олега Мудрого. Наследник должен был доказать свою силу в бою — или погибнуть, освободив место для более достойного. Это было жестоко. Это было несправедливо. Но это было законно.
— Условия выбирает Олег! — добавил Волховский и усмехнулся, обнажив пожелтевшие от времени зубы.
Сердце ухнуло в пятки, и я ничего не мог с собой поделать. Мои девять рун против шестнадцати рун апостольного князя — это смертный приговор, если он решит меня убить. Даже если я буду сражаться изо всех сил, даже если использую все свои навыки и всю хитрость — он раздавит меня как букашку. Разница в семь рун — пропасть, которую невозможно преодолеть.
Этот момент был самым слабым звеном нашего плана с Веславой. Теперь все зависело от воли князя Псковского. От его решения. От его настроения. От десятка факторов, которые я не мог контролировать. Веслава была уверена, что убивать меня князь не станет, потому что ему не нужны проблемы с Императором.
Более того, она утверждала, что князь должен подыграть мне. Должен выставить другого противника вместо себя. Должен дать мне шанс. Потому что мертвый наследник никому не нужен. Потому что живой Олег — полезный инструмент. Потому что я уже стал слишком ценным, чтобы просто выбросить.
В этот момент мои угрозы князю Псковскому показались мне детскими и наивными. Смешными потугами мальчишки, возомнившего себя равным титану. А сам князь — мудрым воином, снисходительным к горячности юности. Человеком, который видит меня насквозь и позволяет играть в большую игру только потому, что в этом заинтересован.
— Согласно древнему своду законов, наследник Рода может сразиться с любым представителем Рода, — произнес князь Псковский, делая шаг вперед. — И согласно тем же традициям, действующий глава Рода вправе назначить другого соперника вместо себя!
Мое сердце забилось чаще. Это оно. То, на что я надеялся. То, о чем мы говорили с Веславой долгими ночами.
Князь Псковский оглядел зал. Медленно, внимательно, позволяя напряжению достигнуть пика. Все гости уже поняли, к чему он клонит. Их взоры были устремлены на одного человека — того, кто стоял рядом с княгиней, бледнея с каждой секундой. На Всеволода.
Мой сводный брат трясся от ужаса. Его мясистое лицо, обычно красное от хорошей еды и дорогого вина, приобрело землистый оттенок. Маленькие синие глазки, утонувшие в складках жира, расширились от страха. Он смотрел на меня так, словно увидел собственную смерть — и так оно и было.
— Вместо
