мог скрывать заговор или предательство. Я разглядывал их лица, пытаясь запомнить каждого — эти люди в любой момент могли стать моими союзниками или врагами, и чем лучше я их узнаю, тем выше будут мои шансы на выживание в этом серпентарии.
Первые наследники сидели рядом со своими родителями — молодые люди от двадцати до тридцати лет. Некоторые из них прошли через Игры Ариев, будучи вторыми или третьими наследниками, и ставшие впоследствии первыми. Таких я определял по жестким выражениям лиц, таким же, какое видел в зеркале каждое утро.
Все они смотрели на меня — кто с любопытством, кто с настороженностью, кто с плохо скрываемой враждебностью. Выскочка. Бастард. Самозванец. Я читал эти слова в их взглядах, но они меня не волновали — я был здесь не для того, чтобы завоевывать друзей. Ломая голову над мотивами и заказчиками вчерашнего покушения на сцене, я перебирал имена и лица собравшихся за столом. Любой из них мог желать моей смерти, как и сам Император.
Эта мысль пришла неожиданно и обожгла как удар молнии. Что если Юрий Новгородский решил проверить своего будущего зятя? Проверить его силу, его умение выживать, его способность справляться с неожиданными угрозами? Это было бы жестоко, но не противоречило тому, что я знал о характере самодержца. Человек, правящий Империей железной рукой, не мог позволить слабость — ни себе, ни своим близким.
Или Веслава… Нет. Эту мысль я отбросил немедленно. Она была моей союзницей, моей партнершей в этой сложной игре. Она не стала бы рисковать нашими отношениями ради проверки, которую я мог не пережить. Хотя, что я действительно знал о ней? Что я знал о любом из них? Ничего. Я видел лишь маски, носимые ими на публике.
Размышляя о покушении, я старался отвлечься от скорбных мыслей, обуревавших меня после расставания с Забавой. Судя по всему, и наставники, и ученые ошибались — Руны не уничтожили во мне эмпатию. Скорее, они усилили и обострили ее — до Игр я не испытывал столь сильных чувств ни к одной своей девушке. Были увлечения, были страсти, была похоть — но ничего подобного тому, что я чувствовал к Забаве.
Это было больше, чем влечение. Больше, чем желание. Больше, чем привычка. Когда я думал о ней — а я думал о ней постоянно — внутри все сжималось от тоски. Когда я вспоминал ее смех — тихий, мелодичный, похожий на звон серебряных колокольчиков — мне хотелось бросить все и бежать к ней. Когда я закрывал глаза, я видел ее лицо — серые глаза с черными искрами, полные губы, высокие скулы, непослушные пряди волос, падающие на лоб.
Но я не мог быть с ней. Уже скоро я женюсь на Веславе Новгородской и стану частью императорской семьи. Закрою ловушку, которую сам же и расставил. А Забава выйдет замуж за старика Богуславского — толстого, уродливого и трижды разведенного. Потому что так решил за нее отец — Апостольный князь Полоцкий, сидящий напротив меня.
Князья друг с другом не разговаривали. Все молча поглощали пищу и бросали друг на друга принужденные взгляды — настороженные и недоверчивые. Это действо было похоже на поминки, но не на день рождения самодержца всея Руси. Атмосфера за столом была тяжелой, давящей — словно грозовая туча опустилась в зал и нависла над головами гостей.
Славословия именинника уже завершились, и я был этому несказанно рад. Потому что все произнесенные речи были фальшивыми от начала и до конца. Князья восхваляли мудрость и доблесть Императора словами, которые повторялись из года в год, из поколения в поколение. Каждое слово было выучено наизусть, каждый жест — отрепетирован до автоматизма. И за этим парадом лицемерия скрывалось то, о чем все знали, но никто не говорил вслух — вражда, соперничество и заговоры.
Наследникам и женам апостольных князей слова не давали — таков был обычай, уходящий корнями в далекое прошлое. Но даже я, далекий от Императора человек, смог бы найти искренние слова поздравления. Слова, которые не были бы затасканы до дыр бесчисленными повторениями.
Впрочем, кто я такой, чтобы судить этих людей? Я и сам был лжецом — может быть, худшим из всех присутствующих. Я сидел рядом с человеком, которого поклялся уничтожить, и улыбался. Я здоровался за руку с людьми, которых презирал. Я играл роль преданного сына и любящего жениха — и каждое мое слово было ложью.
Чтобы молчание не тяготило, на сцене, устроенной в конце зала, противоположном тому, где сидел Император, расположился сказитель — высокий худощавый старик с седой бородой до пояса и неожиданно молодыми, яркими глазами. Он перебирал струны гуслей — инструмента, почти забытого в современном мире, и пел древние оды, навевая еще большую тоску.
Его голос был низким и глубоким. Слова — старославянские, едва понятные современному уху — рассказывали о подвигах древних героев, о битвах с Тварями, о славе и бесславии, о жизни и смерти. Оды звучали одной нескончаемой мелодией, протяжной, полной гордости и величия.
Я слушал и не слышал. Мысли были далеко отсюда и упорно возвращались в гостиничный номер, где я провел последнюю ночь с Забавой. К ее объятиям, поцелуям и тихим словах, сказанным перед рассветом.
«Я буду ждать тебя, — прошептала она, когда мы прощались. — Даже когда ты женишься на ней. Даже когда у тебя будут дети от нее. Я буду ждать».
Я ничего не ответил. Потому что не знал, что сказать. Потому что любые слова прозвучали бы ложью — или жестокой правдой.
Меня начали одолевать тревожные мысли. Глядя на все это — на молчащих князей, на напряженных наследников, на официантов, двигающихся как призраки, я начал сомневаться не только в единстве двенадцати апостольных княжеств, но и в их способности действовать сообща в случае массовой атаки Тварей.
Эти люди не были союзниками. Они были соперниками, вынужденными терпеть друг друга под давлением общей угрозы. Империя держалась на страхе — страхе перед Тварями, страхе перед Императором, страхе перед соседями. И этот страх был единственным, что объединяло княжества воедино.
Что произойдет, если угроза исчезнет? Что произойдет, если Твари перестанут представлять опасность? Эти вопросы были скорее теоретическими — Твари не собирались исчезать в обозримом будущем, но я все больше и больше задумывался о хрупкости той системы, частью которой невольно стал.
С князем Псковским мы после Игр почти не общались — я сознательно избегал его общества. Теперь я об этом жалел, потому что мне отчаянно
