когда приходилось экономить каждый кусок, это изобилие казалось почти непристойным. Насмешкой над всеми голодными днями, когда я засыпал с пустым желудком и просыпался с мыслью о еде.
Юрий Новгородский с супругой сидел во главе стола, занимая почетное место именинника. Император был облачен в парадный мундир, расшитый золотыми нитями и украшенный орденами, каждый из которых представлял собой отдельное произведение ювелирного искусства. На его груди мерцала Звезда Единого — высшая символ государственной власти, право на ношение которого имел лишь Император.
Его супруга, Императрица Мирослава — величественная женщина с седеющими волосами, уложенными в замысловатую прическу, и проницательными глазами цвета северного льда сидела по левую руку от мужа. На ее шее сверкало колье бриллиантовое колье, а на тонких пальцах блестели кольца, каждое из которых было реликвией императорского дома. Как и Веслава, она была одной из сильнейших целительниц Империи.
Место по правую руку от Императора занимал старший сын — Храбр Новгородский, первый наследник престола. Молодой мужчина лет двадцати пяти, широкоплечий и статный, с отцовскими чертами лица и материнскими глазами. На его запястье светились двенадцать рун — впечатляющий результат для его возраста, хотя и меньше, чем у отца в те же годы, если верить придворным хроникам. Он сидел прямо, почти неподвижно, и на красивом лице застыла маска вежливой скуки.
Далее за столом расположился младший брат Императора — апостольный князь Олег Новгородский с женой. Княгиня Анна была миловидной женщиной средних лет с уставшим лицом и потухшим взглядом. Она являла собой типичную супругу апостольного князя, живущую в тени славы своего могущественного мужа.
Слева от Императрицы сидела сестра Императора — Ольга, урожденная княжна Новгородская, вышедшая замуж за князя Суздальского. Та самая целительница, что спасла меня от смерти на Играх.
Я старался не встречаться с ней взглядом. Память предательски подбрасывала воспоминания о том, как она меня лечила — ее теплые руки на моей груди, мягкий свет целительной силы, льющийся из ее ладоней. И как потом, когда лечение закончилось, она проверяла результат — жестко и требовательно, тестируя работоспособность моего уда. Воспоминания были слишком яркими, слишком чувственными, чтобы переживать их вновь здесь, в присутствии ее мужа и брата.
Князь Суздальский — муж Ольги — сидел рядом с ней, массивный мужчина с бычьей шеей и маленькими глазками, утонувшими в мясистых щеках. Он производил впечатление человека, привыкшего брать от жизни все, не спрашивая разрешения. Пятнадцать рун на его запястье и княжеский титул давали ему право на высокомерие, которое он и демонстрировал, глядя на остальных гостей как на нечто, недостойное его внимания.
Дальше расположились апостольные князья с женами — в соответствии с исторически сложившейся иерархией. Чем слабее княжество, тем дальше от самодержца — этот неписаный закон соблюдался неукоснительно на протяжении столетий.
Князь Тверской — сухопарый старик с орлиным носом и цепкими глазами. Брат моей матери, который со мной никогда не общался. Четырнадцать рун. Его жена — маленькая, незаметная женщина, похожая на мышь, оказавшуюся среди котов.
Князь Рязанский — дородный мужчина средних лет с окладистой бородой и громким смехом. Тринадцать рун. Его супруга — красавица лет тридцати, явно моложе мужа на добрых два десятилетия, с хитрыми глазами и холодной улыбкой.
Князь Ростовский — отчим моего теперь мертвого кровного побратима Юрия. Несмотря на отсутствие прямого родства, некое внешнее сходство прослеживалось — те же резкие черты лица, та же аристократическая осанка, та же холодная уверенность во взгляде. Пятнадцать рун. Его жена, княгиня Ростовская — высокая брюнетка с властными манерами.
Князь Переяславский — тихий человек с бледным лицом и нервными руками. Двенадцать рун. Его супруга — такая же тихая и незаметная, словно они были двумя половинками одного целого.
И так далее — Владимирский, Смоленский, Полоцкий… Каждое имя, каждое лицо, каждый титул — все это я старательно запоминал, упорядочивая сложную паутину связей и отношений высшей знати Империи.
Мы с Апостольным князем Псковским сидели рядом с сестрой Императора Ольгой и ее мужем. Псковское княжество считалось вторым по могуществу после Новгородского, и наши места отражали этот статус. Такая близость лишний раз подчеркивала особые отношения между нашими Родами.
Князь Игорь Владимирович Псковский выглядел невозмутимым и собранным, как всегда. Мой биологический отец. Убийца моей семьи. Человек, которого я поклялся уничтожить. Его шестнадцать рун создавали ощутимое давление даже при том, что он сдерживал мощь свей ауры. Я ощущал ее давление, словно сидел рядом с дремлющим хищником, который в любой момент мог проснуться и растерзать.
Мы сидели за одним столом, делили хлеб и изображали родственников, между которыми царит согласие, перед лицом княжеской элиты Империи. Пьеса, достойная пера лучших драматургов — трагикомедия лжи и притворства, в которой каждый актер знал свою роль наизусть.
Апостольные князья приглушили мощь своих аур, но даже в таком режиме они давили очень сильно — даже на меня, девятирунника. Невидимые волны Рунной Силы накатывали со всех сторон, создавая ощущение постоянного давления — словно погружаешься все глубже под воду, и ее толща давит на грудь, на плечи и на виски.
Первые наследники сидели бледные и сосредоточенные. Создавалось впечатление, что у всех у них заворот кишок, но они не могут встать из-за стола, и потому терпят, боясь сделать лишнее движение, чтобы не выдать свое состояние, пустив ветры.
Официанты в аккуратных костюмах — черных, с белоснежными манжетами и воротниками, держались на почтительном расстоянии от стола. Они внимательно следили за пирующими, ловя взглядами призывные знаки — поднятую бровь, едва заметный кивок, движение пальца. Каждое желание высокородных гостей исполнялось мгновенно и бесшумно — тарелки менялись, бокалы наполнялись, салфетки подавались с безупречной точностью.
Мне было тоскливо наблюдать за всем этим. Я всегда думал, что князья пируют весело и бесшабашно, как в исторических фильмах — с громкими тостами, с песнями, с рассказами о подвигах и приключениях. Но никто из них не выпил ни глотка спиртного, потому что его не было на столе. Вместо вина и водки — морсы и соки, вместо пива — квас, вместо шампанского — минеральная вода.
Я наблюдал за достойными ариями, разодетыми в злато и бархат, не задерживая подолгу взгляд на каждом из них. Они присутствовали на торжественном закрытии Имперских Игр — я видел их в свите Императора. Но там они находились далеко и казались фигурами на шахматной доске, видимыми, но недосягаемыми. Здесь же они все располагались буквально на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии удара меча.
Каждое лицо могло принадлежать моему будущему врагу или союзнику. Каждый взгляд
