этого объединения — вассалы Бладов. Они будут здесь. На праздниках. Ты с ними встретишься.
— И что мне делать?
— Смотреть. Слушать. Не доверять никому, кроме самых близких. И помнить, что даже слуги могут быть не теми, кем кажутся. — Евлена повернулась ко мне. В её взгляде не осталось игривости — только холодная, расчётливая серьёзность. — Я скажу тебе больше, если понадобится. Но не сегодня.
— Почему?
— Потому что сегодня… — она запнулась, и на её губах снова появилась та самая хулиганская улыбка. — Сегодня ты меня удивил. Дай мне время привыкнуть к мысли, что кто-то посмел меня шлёпнуть.
— Извини, — буркнул я, хотя извиняться не хотелось.
— Не извиняйся, — отрезала она. — Просто… будь осторожен. И если ещё раз тронешь мою попку, — она прищурилась, — я укушу. И тебе это не понравится.
— Обещаю держать руки при себе, — поднял я ладони.
— Иди уже, — махнула она рукой. — И подумай над моими словами. Потому что…Ты — последняя надежда нашего рода
Я поднялся, направился к двери. У самого выхода обернулся.
Евлена стояла у камина, опираясь рукой на каминную полку, и смотрела на меня. В свете огня она казалась почти юной — белоснежные волосы, алые губы, этот взгляд… Взгляд влюблённой девушки, а не древнего существа.
— Спокойной ночи, — сказал я.
— Спокойной, Роберт, — ответила она мягко. — Сладких снов.
Я вышел в коридор и только тогда позволил себе выдохнуть.
Что это только что было? Я что, только что отшлёпал трёхсотлетнюю вампиршу? И она… покраснела? Это вообще законно?
Голова шла кругом. Враги среди вассалов, намёки на культ, Евлена, ведущая себя как подросток… И завтра — новые встречи, новые испытания.
Я побрёл в свою комнату, чувствуя, что этот вечер запомню надолго. Очень надолго.
* * *
Дверь за Робертом закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Евлена стояла неподвижно, глядя на тёмное дерево створки, за которой только что скрылся этот невероятный, невозможный мальчик.
Несколько секунд тишины. Потом она медленно выдохнула — и плюхнулась на кровать.
Прямо в платье, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Раскинула руки, уставилась в балдахин, а потом — схватила подушку и прижала её к груди, обнимая с такой силой, будто это был он.
— Дурак, — прошептала она в подушку, и на её губах расцвела улыбка. Совсем юная, почти девичья, не идущая к трёхсотлетнему возрасту. — Какой же дурак.
Она полежала так ещё минуту, вдыхая запах ткани, а потом резко села. Глаза горели — но не алым пламенем, а чем-то другим. Тем, что триста лет назад называли надеждой.
Евлена встала, подошла к стене слева от камина. Провела рукой по бордовому шёлку — пальцы нащупали едва заметный шов. Она нажала, и кусок стены бесшумно отошёл в сторону, открывая небольшую нишу.
В нише, на бархатной подушечке, стояла картина. Небольшая, в простой деревянной раме, без всяких украшений. Евлена взяла её с благоговением, с которым берут самое дорогое, что есть в жизни.
Она вынесла картину на свет, села в кресло у камина и долго смотрела.
На полотне были двое.
Она сама — в том самом платье, в котором танцевала на балу триста лет назад. Белоснежные волосы уложены в замысловатую причёску, алые губы улыбаются, в глазах — свет и жизнь. Рядом с ней стоял мужчина. Высокий, статный, с тёмными волосами и пронзительными глазами. Ему на картине было около тридцати — возраст зрелой силы, уверенности, мужской красоты. Он стоял, чуть склонив голову к ней, и на его губах играла та самая дерзкая, наглая улыбка, от которой у Евлены до сих пор перехватывало дыхание.
— Мой Виктор, — прошептала она, проводя пальцем по изображению. — Ты и правда переродился.
Голос её дрогнул.
— Такой… горячий… — она прижала картину к груди, закрывая глаза. — Ты всегда таким был. Помнишь?
Она открыла глаза, посмотрела на изображение, а потом — нежно, почти благоговейно — поцеловала губы мужчины на картине.
Когда она отстранилась, по её щекам текли слёзы. Чёрные, как сама ночь, — слёзы вампира, которые она не проливала уже столетия.
— Ты вспомнишь меня, — прошептала она, глядя в глаза нарисованному Виктору. — Я уверена. Обязательно вспомнишь.
Она зажмурилась, и перед внутренним взором всплыло воспоминание…
Шумный бал, музыка, сотни свечей. Она стоит у колонны, одинокая среди толпы, и на неё косятся — боятся. Блады тогда были на вершине могущества, за ними стояла тёмная сила, и никто не осмеливался приблизиться к юной вампирше, которую все считали чудовищем.
А он подошёл.
Высокий, темноволосый, с дерзкой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Он подошёл, поклонился и протянул руку:
— Осмелюсь пригласить Вас на танец, леди.
Она опешила. Никто никогда не приглашал её танцевать. Никто не осмеливался.
— Вы знаете, кто я? — спросила она, вскинув подбородок.
— Знаю, — ответил он просто. — И от этого моё желание только сильнее. Желание получить согласие на танец.
Они танцевали. Кружились в вальсе, и весь зал смотрел на них с ужасом и восхищением. А он не боялся. Он сжимал её руку, смотрел в глаза, и в его взгляде не было страха — только интерес, восхищение и что-то ещё, чему она тогда не могла подобрать названия.
А потом они оказались наедине. В тёмной нише, куда он её увлёк, и она почувствовала — голод. Тот самый, который просыпался в ней всегда, когда она оставалась с человеком наедине. Ей захотелось впиться в его шею, выпить до дна, насладиться его страхом и болью.
— Я могу тебя убить, — прошептала она, прижимаясь к нему, чувствуя биение его сердца.
— Можешь, — ответил он, и его рука легла ей на талию. — Но не станешь.
— Почему ты так уверен?
— Потому что я тебе нравлюсь.
Она открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Его рука резко шлёпнула её по попке — звонко, неожиданно, так, что она ахнула.
— Плохая девочка, — сказал он, глядя ей в глаза с той самой наглой улыбкой. — Нельзя так разговаривать с теми, кто старше.
Она замерла. Никто никогда не смел с ней так обращаться. Никто.
А потом… потом она рассмеялась. Впервые за долгие годы — искренне, по-настоящему.
— Ты невозможен, — выдохнула она.
— Знаю, — ответил он и поцеловал её.
Евлена
