− Не надо, − раздался изнутри слабый пульсирующий голос Каллы.
Из грязи под ногами я выковырял камень. Тяжеленный кусок, который, возможно, когда-то был частью прижимающей колонну плиты. Кряхтя от напряжения, я поднял его к срезу отверстия. Должен пройти свободно, по краям еще останется пару дюймов запаса.
− Я не могу умереть. Не так…
− Тысячу лет жизни − это слишком долго. − И я отпустил камень. Он падал с долгим непрерывным звуком разрушения, отскакивая от одной стены к другой, разрывая внутренности, которые так долго поддерживали эхо Каллы в одном из последних творений Зодчих.
Я посмотрел на свои руки, израненные и пустые. На меня накатила безмерная усталость, захотелось лечь в грязь и отдаться настойчивым призывам сна. Все, что останавливало меня, это воспоминание о поцелуе, намек на ее запах.
− Нет. Я проспал достаточно долго.
Меня разбудил поцелуй, и, как это часто с нами бывает, я обнаружил, что мир-то без меня продолжал свое движение. И вот вам загадка бытия. Когда стоит действовать, а когда остановиться. Живя слишком долго, мы становимся узниками своих снов. Или чужих. Действуй слишком быстро, живи без пауз − и ты все пропустишь, вся твоя жизнь станет одним размытым пятном. Лучшая жизнь состоит из моментов − и когда мы делаем шаг назад, то видим их по-настоящему. Мечта и мечтатель. В этом и загвоздка. Проходит ли когда-нибудь этот сон? Или все мы так и живем во сне до самой старости и только и ждем, ждем, ждем этого поцелуя?
Окровавленный, измазанный грязью и пеплом, я ковылял вниз по холму, пережив очистку Бункера 17. Меня можно было счесть еще одним бедствием, выпущенным в этот мир из ящика Пандоры, поскольку его надеждой я вряд ли мог быть. Но, надежда или ужас, я выжил. Вышедший из шипов и пламени, я стал свободным.
Я провел рукой по лысой голове и почувствовал, что рот скривился в своей старой улыбке, конечно же горькой − но не только.
− Спящего красавца разбудил поцелуй принцессы, − сказал я. И поэтому я отправляюсь на ее поиски.
Примечание. Это первый рассказ, написанный на тему «Разрушенной Империи», навеянный довольно смелой идеей, подсказанной одним из читателей − смешать историю Йорга со сказкой. Сюжет строится вокруг Спящей Красавицы, но имеет привязки к Златовласке и даже Рапунцель! Хронологически события рассказа происходят между двумя ветвями повествования в «Императоре Терний», перед днем свадьбы в «Короле Терний», по возвращении Йорга в Анкрат из своего первого посещения Вьенны. Хакон − персонаж из трилогии «Война Красной Королевы». Использовала ли Катрин свою сон-магию для пробуждения Йорга или это просто отказ устаревшей техники − остается на усмотрение самих читателей.
Аланну Оаку было восемь, когда он булыжником раскроил лоб Дарину Риду. Дарин его избивал, пока два других мальчика лет десяти пытались держать Аланна, прижимая его к столбу ограды. Теперь они поднимались из дорожной грязи, сначала вставая на четвереньки, затем выпрямляясь на нетвердых ногах. Один сплевывал кровь, у другого с уха, которое нашли зубы Аланна, падали алые капли. Дарин Рид лежал там же, где упал, уставившись в голубое небо широко раскрытыми голубыми глазами.
После этого случая ребенка стали называть убийцей. «Кеннт» кричали ему вслед, и это слово привязалось к нему на долгие годы, как некоторые прозвища преследуют человека всю его бурную жизнь. Кеннт – так в старину называли людей, которые убивают голыми руками. Древнее слово на языке, который еще сохранился в селах к западу от Транвея и на котором говорят только седовласые старики. Очень похоже, что этот язык и умрет вместе с ними, оставив только отдельные слова и фразы, слишком удачные, чтобы от них отказаться.
– Ты ведь простил меня, верно, Дарин? – спросил Аланн старшего мальчика годом позже, когда они сидели у реки, наблюдая, как пенится вода вокруг каменных ступеней брода. Аланн бросил камешек, который клацнул о самый дальний из девяти валунов. – Я рассказал отцу Абраму, покаялся, что меня обуял гнев. Они омыли меня кровью агнца. Отец Абрам сказал, что я снова стал частью паствы. – Еще один камень, и снова попадание. Он покаялся в гневе, но гнева не было, только обычное для него возбуждение – красная волна ликования от принятого вызова.
Дарин встал, он по-прежнему оставался выше Аланна, но уже не настолько:
– Я не простил тебя, но я был неправ. Я первый начал. Теперь мы братья. Братьям нет нужды прощать, достаточно признать свою вину. Если я прощу тебя, ты можешь меня забыть.
– Отец Абрам сказал... – с трудом подбирал слова Аланн. – Он сказал, люди не одиноки. Мы крестьяне. Мы паства, стадо. Божье племя. Мы ведомы Богом. Заблудших изгоняют, и мы умираем в одиночестве. Не оплаканные. – Он снова бросил и снова попал. – Но... я чувствую... что я одинок среди этого стада. Мне здесь не место. Люди боятся меня.
Дарин покачал головой:
– Ты не одинок. У тебя есть я. Сколько братьев тебе нужно?
* * *
После того как его первая стычка обернулась такой бедой, Аланн больше не ввязывался в драки. Священник и старейшины наблюдали за ним, и, живя с постоянным чувством вины, мальчик отходил в сторону при малейших неприятностях, с которыми сводила его жизнь в деревне. Аллан Оак подставлял другую щеку, хотя это и противоречило его натуре. Что-то пронзало его в самое сердце, что-то острое. Не тупой гнев или порожденная завистью злоба, которые заставляют пьяниц поднимать кулаки. Скорее рефлекторно вспыхивающая внутри ярость в ответ на каждый брошенный ему вызов.
– Я не такой. – Это было сказано в день его четырнадцатилетия, в тиши зимней ночи, когда другие уже лежали в постелях. Аланн не находил слов, чтобы выразиться точнее, но он знал, что это правда. – Не такой.
– Как собака среди стада коз? – подсказал Дарин Рид, не обращая внимания на холод. Он махнул рукой в сторону далеких домиков, где сквозь щели в ставнях пробивалось тепло и свет. – С ними, но не один из них?
Аланн кивнул.
– Все изменится, – сказал Дарин. – Просто нужно время.
* * *
Шло время, подрастая с каждым годом, Аланн Оак стал достаточно высоким, но не слишком, не очень широкоплечим, но выносливым, закаленным работой на земле с плугом и мотыгой. Он отошел от своего прошлого, хотя ни разу не бывал дальше рынка в Килтере, что семью милями ниже по большой дороге. Он оставил позади шепотки, называвшие его «кеннт», и все, что осталось с ним из тех дней, − это Дарин Рид, который в детстве был крупнее него, а теперь стал меньше, ближайший его спутник, бледный, спокойный, верный.
