Ответом послужила ослепительная улыбка.
* * *
Войдя, Баратол сразу понял: что — то изменилось. Деревенские прижались к стенке за баром. Л'орик стоял в середине комнаты лицом к вставшему в двери кузнецу. Верховный Маг обнажил меч, и лезвие его сверкало белизной.
Л'орик заговорил, не сводя глаз с Баратола: — Я тут услышал одно имя.
Кузнец пожал плечами.
Бледное лицо исказилось. — Полагаю, ром развязал им языки. Или они забыли твой приказ держать в тайне такие детали.
— Я не отдаю приказов, — сказал Баратол. — Эти люди ничего не знают о внешнем мире, а знать хотят еще меньше. Что до рома… — Он скользнул взглядом по толпе. — Нуллис, осталось пойло?
Та молча кивнула.
— Тогда поставь на стойку, если не против. Вон там, около секиры.
— Я не такой глупец, чтобы подпустить тебя к оружию, — сказал Л'орик, поднимая меч.
— Все зависит от того, желаешь ли ты драться со мной, — ответил кузнец.
— Я помню сотни имен тех, кто не колебался бы на моем месте.
Брови Баратола поднялись. — Сотни имен? И сколько имен принадлежат живым людям?
Губы Л'орика плотно сомкнулись.
— Ты полагаешь, — продолжал Баратол, — что я тогда просто вышел из Арена? Верховный Маг, я не один выжил в резне. Они шли за мной. Долгий путь из Арена в Карашимеш оказался одной чертовой битвой. Последнего я оставил умирать в придорожной канаве. Ты можешь знать мое имя, ты можешь думать, что знаешь мое преступление… но тебя там не было. Те, что там были — мертвы. Ты серьезно желаешь бросить мне перчатку?
— Говорят, ты открыл ворота…
Баратол фыркнул и прошел к кувшину, поставленному Нуллис. — Смехотворно. Т'лан Имассам ворота не нужны. — Семкийская ведьма нашла кружку, шлепнула ей о стойку. — О, я таки открыл их — когда бежал на быстром коне. К тому времени резня уже началась.
— Но ты не остался ведь? Ты не сражался, Баратол Мекхар! Возьми меня Худ, приятель — они восстали под твоим именем!
— Очень плохо. Нужно было сперва спросить меня самого! — Прорычав это, кузнец налил ром в кружку. — Убери проклятый меч, Верховный Маг.
Л'орик колебался. Наконец он поник и медленно вложил клинок в ножны. — Ты прав. Я слишком устал. Я слишком стар. — Он нахмурился и расправил спину. — Ты считал, что Т'лан Имассы пришли за тобой?
Баратол поглядел на него из-под кружки — и промолчал.
Л'орик провел рукой по волосам и начал озираться, будто забыл, где находится.
— Кости Худа! Нуллис, — вздохнул Баратол, — найди бедняге кресло. Прошу…
* * *
Серая дымка перестала мельтешить слепящими серебристыми искрами; Фелисин Младшая снова обрела телесные ощущения — вонзившиеся в колени острые камни, запах пыли, пота и страха в воздухе. В рассудок хлынули видения хаоса и резни. Говорить она не могла, так что все, что оставалось — фиксировать происходящее рядом. Перед ней растрескавшаяся каменная стена; через трещины льются прямые лучи солнечного света. Груды наметенного ветрами песка покрывают широкие и пологие ступени, ведущие, как кажется, прямо в каменную стену. Ближе — торчащие из-под бледной, морщинистой кожи костяшки пальцев. Рука сжимает ее правый локоть прямо над суставом, натянутые сухожилия дергаются и издают странные звуки, вроде шелеста. Захват не разжать — она потеряла последние силы, пытаясь сделать это. Одуряющее зловоние старой гнили, качающийся и все время попадающий в поле ее зрения кровавый меч с неровным лезвием, широким у крючковатого конца и сужающимся к покрытой кожей рукояти. Черный, блестящий кремень, по краям заточенный до прозрачности.
Вокруг стояло еще несколько ужасных Имассов. Забрызганные кровью, без частей тела, у одного отрублено пол-лица… но это старая рана, поняла Фелисин. Недавняя битва, простая засада, не нанесла им урона.
Ветер уныло завывал в расселинах скалы. Фелисин с трудом встала, смахнула каменные крошки с коленей. "Они мертвы. Все они мертвы". Она говорила это себе снова и снова, как будто лишь сейчас услышала некое иностранное слово — но так и не поняла его значения. "Все мои друзья мертвы". Зачем говорить это вслух? Но слова просились на язык вновь и вновь, будто отчаянно желая услышать ответ — любой ответ.
Раздался новый звук. Скрежет, доносившийся из — под каменной стены. Заморгав, чтобы убрать из глаз соленый пот, она заметила, как одна трещина вроде расширилась. Края ее отлетали словно под ударами кирки… и на свет показалась согбенная фигура. Старик в жалких лохмотьях, покрытый пылью и песком. На руках его виднелись гнойные, источающие жидкость нарывы.
Он увидел ее — и пал на колени: — Ты явилась! Они обещали — да и зачем им лгать? — Слова вылетали из его рта с противными щелчками. — Я возьму тебя сейчас. Ты увидишь! Все отлично. Ты в безопасности, дитя, ибо ты избрана.
— О чем ты толкуешь? — спросила Фелисин, снова пытаясь вырвать руку. На этот раз ей удалось — беспощадный захват разжался. Девушка пошатнулась.
Старик встал и теперь изучал ее. — Ты утомлена — и это неудивительно. Так много правил нарушено, чтобы привести тебя…
Она отпрянула и подошла к теплой стене, опершись ладонью. — Где это мы?
— В древнем городе, о Избранная. Он был погребен, но снова оживет. Я лишь первый из обязанных тебе служить. Придут и другие — уже идут, ибо многие слышат Шепот. Знаешь ли, его слышат убогие — и ох как много таких в мире. — Снова послышались щелчки — старик держал во рту камешки.
Фелисин оторвала руку от утеса и повернулась, осматривая просторы пустых, безжизненных земель. Признаки старых дорог, остатки полей… — Мы проходили здесь — недели назад! — Она сверкнула очами. — Ты притащил меня назад!
Он ухмыльнулся, показав выщербленные, стесанные зубы. — Город твой, о Избранная…
— Прекрати так меня называть!
— О, прошу! Ты доставлена сюда, кровь пролита ради доставки — тебе выпало освятить…
— Освятить? Это было убийство! ОНИ УБИЛИ МОИХ ДРУЗЕЙ!
— Я помогу твоему горю, ибо в этом моя слабость. Я всегда скорбел о себе самом — из-за пьянства — и всегда ощущал жажду. Слабости. Склонись перед ними, дитя. Преврати их в объекты поклонения. Смысла бороться нет — горечь мира гораздо сильнее, чем ты можешь вообразить. И это тебе тоже предстоит понять.
— Я хочу уйти.
— Невозможно. Несвязанные доставили тебя. Да и куда бы ты пошла? Мы в лигах и лигах от любого места. — Он пососал камешки и сглотнул слюну. — У тебя не будет воды. Еды. Прошу, о Избранная! В руинах города готов храм — я так тяжело трудился, так долго старался для тебя. Там есть и вода, и еда. А скоро будет и много слуг, и каждый будет самозабвенно стараться ублажить любое твое желание. Если ты примешь то, что должна принять. — Он замолчал и снова улыбнулся; Фелисин увидела их — черные, отполированные камни размером с костяшку пальца. — Вскоре ты поймешь, кем стала — предводительницей величайшего в Семи Городах культа! Он будет расширяться через моря и океаны — он примет в себя весь мир…
