За все четыре дня я не встретил ни одного человека и ни одного автомобиля, отчего стал предполагать, что эта дорога, как минимум, не пользуется особой популярностью. А как максимум находится в такой непролазной глуши, что сюда нет нужды никому заходить. Но я все равно был наготове, собираясь в любую секунду броситься в кусты, чтобы не смущать своим специфичным видом случайного встречного.
В принципе, ничего интересного за все это время так и не произошло, если не считать некоторых проблем, без которых не могло обойтись мое пешее шествие. Кто бы мог подумать, что самым жестоким испытанием для меня окажется первый рассвет? Ох, это проклятое солнце. За долгие месяцы абсолютной тьмы мои глаза настолько отвыкли от света, что едва край неба прояснился, они у меня начали жестоко слезиться. Влага текла по моим щекам так обильно, что я начал всерьез опасаться того, что тело полностью лишится воды, ведь все это время я толком и не пил даже.
Кстати, интересный момент. Скорчившись в три погибели и ткнувшись носом в прелую листву, пытаясь спастись от безжалостных солнечных лучей, я задумался. А откуда вообще берется влага в моем организме? Кровь ведь все еще течет по моим венам, сердце гулко бьется об ребра грудной клетки, слезы, опять же, не дают глазным яблокам иссохнуть. Что будет, если я перестану пить совсем? Вроде бы Древний говорил, что одна из первых ступеней перерождения – это отказ от плотских потребностей, но это не объясняет всего этого механизма, а постичь его мне просто край как любопытно.
Но естественно, проверять я побоялся. Мое тело и так находилось в крайне ужасном состоянии, чтобы на нем еще и эксперименты ставить, поэтому после наступления сумерек, когда смог продолжить путь, я не раздумывая углубился в лесок. Шагал я целенаправленно на звук журчащей воды, и когда вышел к мелкому ручью, то вдосталь напился. Мне даже показалось, что чувствовать я стал себя несколько лучше. Видимо, не настолько далеко я еще прошел по этому пути, чтобы окончательно отказаться от пищи и воды. Хотя было очевидно, что могу провести без них несоизмеримо дольше обычного человека.
Еще неподалеку от того же ручейка, где я напился, я обнаружил небольшой болотистый прудик, куда с радостью залез, чтобы смыть со своей кожи присохшую радиоактивную пыль и неопознанные бурые разводы. Выбрался я оттуда заметно посвежевшим, приобретя внешний вид почти обычного человека. Если бы только не ужасающая худоба и сотни белесых шрамов по всему телу, можно было бы меня принять за чудаковатого нудиста, бродящего по лесу.
Уходя от мелкого прудика, который после меня явно стал противопоказан для купания из-за повышенного радиационного фона, я на прощание бросил взгляд на собственное отражение в воде. Со слегка подрагивающей поверхности водоема на меня смотрело страшное стариковское лицо, обладателю которого можно дать на вид лет шестьдесят, а то и все семьдесят. Острые скулы настолько сильно выпирали под кожей, что казалось вот-вот прорвут ее, а впалые щеки покрылись мелкой сетью глубоких морщин. И центром этой непередаваемой композиции были два черных как уголь глаза, в глубину которых мне самому было неуютно всматриваться. Пронзительный и тяжелый взгляд, казалось, накручивает на внимание любого смотрящего, и чем дольше длится зрительный контакт, тем сложнее становится отвести от него свой взор, и тем сильнее душу опутывает какое-то угнетающее липкое чувство гадливости. Словно ты смотришь в переполненную мутной слизью яму, где копошатся белесые толстые черви. Правду говорят люди, что глаза – это зеркало души. Я уверен, моя теперь выглядит именно так.
Оставив скорбные мысли, я снова двинулся в путь. После помывки меня вдруг начал одолевать всевозможный гнус. Видимо, под густым слоем грязи они не могли рассмотреть во мне человека, а сейчас вдруг распробовали сладкую некромантскую кровь. Комары, мошка и даже угрожающе жужжащие слепни взвились вокруг меня настолько густым роем, что мне показалось, будто вечер стал немного темнее. Конечно, это вполне могло показаться просто из-за приближения ночи, но все же…
Сами по себе насекомые не приносили мне никакого вреда, кроме нервозного дискомфорта от ощущения маленьких щекочущих лапок, перебирающих по моей коже, а их укусов я и вовсе не чувствовал. Однако ходить облепленным этими гадами после своего омовения, мне было просто неприятно. Поэтому я слегка спустил пружину дара, наполняя пространство вокруг себя легким флером Силы. Та мошкара, что не успела убраться от меня, тут же опала на землю дождем мелких трупиков, с едва слышимым шорохом, словно над сухим ковром из опавшей листвы подбросили в воздух горсть песка. А я беспрепятственно продолжил свой путь, наслаждаясь благословенной темнотой.
Вскоре я добрался до въезда на эту разухабистую дорогу и понял, почему никого не встречал за все эти дни. Оказалось, что на въезде стоял монументальный металлический шлагбаум, толщиной с трехлитровую банку, а вокруг навешано с полдесятка запретительных табличек. И в обе стороны, покуда хватало глаз, простирался забор из колючей проволоки, намотанный на врытые в землю бревна. Похоже, наши тела сгрузили и захоронили на каком-то полигоне, вдали от любой цивилизации, чтобы никто даже случайно не смог набрести на него. Это весьма предусмотрительно… Россия огромная страна, ее просторов хватит на тысячи таких полигонов.
От шлагбаума начиналась чуть более приличная грунтовая дорога, по которой я продолжил свое пешее путешествие, утроив бдительность. Встречаться с кем-либо мне пока вовсе не хотелось. По крайней мере, до тех пор, пока не обзаведусь хотя бы портками, чтобы не сверкать постыдной наготой перед случайными встречными.
Увиденному вдалеке полю и россыпи одноэтажных домиков я почти сумел обрадоваться. Где люди, там всегда можно будет разжиться какой-нибудь одеждой. Ее, конечно, придется подло стащить, ведь расплатиться мне с местным населением будет совершенно нечем, да и вообще в таком виде не следует им на глаза показываться. Но что поделать?
Так что я притаился неподалеку, и стал дожидаться наступления ночи. Когда наконец стемнело, я пробрался в один из дворов, который мне показался наиболее богатым и зажиточным. Не думаю, что по благополучию здешних хозяев сильно ударит пропажа футболки, одной пары старых застиранных армейских штанов, судя по виду и толщине ткани еще советского производства, да стоптанных до состояния лепешек резиновых вьетнамок. А вот мне это хотя бы отдаленно человеческий вид придаст.
Ну, на кого я теперь похож? На старого деда в чисто пенсионерском прикиде, который бредет вдоль дорог неизвестно куда и неизвестно зачем. У кого такой пешеход может вызвать хоть каплю интереса? Да ни у кого, вряд ли ко мне внимания будет больше, чем к обычному придорожному кусту.
Так, в принципе, и происходило, пока я топал вдоль трассы, пытаясь понять, в какую сторону мне вообще нужно идти. Пока что все те дорожные знаки, что мне встречались, ни о чем не говорили. А возвращаться в ту деревеньку в ворованной одежде опасался. А вдруг пропажу опознают и вызовут местного участкового? Однако вскоре чуть впереди меня притормозил новехонький Баргузин, который сверкал на солнце еще заводской полиролью, и оттуда высунулась голова лохматого усатого мужика.
– Эй, отец, – закричал он мне, – куда тебя черти понесли по такой жаре? Коней двинуть чтоль захотел посреди дороги?
– Да мне не мешает, – попытался оправдаться я, непонятно из-за чего испытав странное смущение.
– Ты мне это брось! – Водитель Баргузина строго погрозил мне пальцем, а потом явно привычным жестом пригладил усы. – Ты вот что, давай запрыгивай ко мне, подкину.
Я сперва заколебался, потому что не знал, как живой человек будет реагировать на мое присутствие, да еще и в замкнутом пространстве автомобильного салона. Все-таки Силы во мне было еще достаточно много, в тысячи раз больше, чем в мою бытность беглым заключенным. Но усач упорно не желал принимать моего отказа и настаивал на том, чтобы подвезти меня. Причем, делал он это столь настырно, что если бы я не слушал его эмоциональный фон и не видел в нем искреннее желание помочь, то я бы заподозрил что-нибудь неладное.
