— Король уже приказал казнить мятежников… — шепотом сказал юноша.
— Так-так-так, — расхохотался герцог. — Дайте-ка, я угадаю, что вы читали в последние дни. Историю Оганды — верно, дорогой мой малолетний вольнодумец?
— Угу… — Именно это Саннио и читал, и то, что он успел прочесть, ему нравилось.
Государство, расположенное на юго-западе от Собраны, казалось ему устроенным куда разумнее родного. Власть монарха там была ограничена не только сводом законов, но и волей парламента, члены которого выбирались народом Оганды. Королева Стефания назначала министров и прочих придворных, но ни одно поистине серьезное решение не могло быть принято без одобрения парламента, который заседал непрерывно. Парламент утверждал и новые законы, а конституция — основной свод законов — оставалась неизменной уже несколько сотен лет.
Собранская Ассамблея, которую созывали раз в три года, в сравнении с парламентом Оганды была лишь театром. Король знакомился с пожеланиями подданных, которые зачитывали члены Ассамблеи, а потом издавал указы и эдикты по собственному разумению. Считалось, что король прислушивается к тому, что доносят до него члены Ассамблеи, но, если он не хотел прислушиваться, то никто не мог его к этому принудить. В Оганде все было иначе. Если король или королева хотели принять решение, противоречившее воле парламента, то генералы и чиновники подчинялись парламенту, а не королеве. Правящая династия не навязывала свою волю силой, а находила разумный компромисс с желаниями членов парламента. Порой коса находила на камень, но побеждала воля выборных представителей народа. Это называлось "народоправством", и даже королева Стефания, которая порой ссорилась с парламентом, гордилась государственным устройством и тем, что жители Оганды принимают в управлении страной самое живейшее участие.
Саннио вчера прочел ее речь при вступлении на трон. Королева говорила о том, что гордится своим народом, что обещает исполнять его волю, что во всем мире нет столь свободного, гордого и разумного народа, как жители Оганды, мудрость которых равняется, а порой и превосходит мудрость королей… Юноша плохо представлял себе, какая мудрость в вопросах государственного управления может быть у кузнеца или шорника, но люди в Оганде жили лучше, сытнее и свободнее. И еще — любой житель страны, нарушивший закон, имел право предстать перед судом, где защитник и обвинитель спорили перед присяжными о том, виновен ли он. Это касалось даже принцев крови. Королева не могла просто приказать казнить какого-то человека, будь он крестьянин или аристократ.
Будь в Собране все устроено именно так, Альдинг, Бориан и Керо не остались бы сиротами, а войны на севере и вовсе не случилось бы…
— Саннио, хотите жить как в Оганде — переезжайте в Оганду, но пока что мы с вами в Собране. Я — вассал короля, я принес ему личную клятву верности, и не нарушу ее, даже если это будет стоить мне жизни. Так же в свое время поступите и вы, когда займете мое место. Кстати, если вы так заинтересовались историей, то знаете, как установился нынешний образ жизни Оганды. Ну-ка, слушаю вас…
— Было большое народное восстание. Революция. Король Лоренцо был казнен за преступления перед народом, а власть захватил Джулио Финни, бывший лавочник, и парламент. Финни называл себя протектором. После его смерти на престол вернулся сын короля Лоренцо, но перед тем парламент принял конституцию, ограничивающую права монарха, — без запинки отбарабанил Саннио. Все это он учил еще в школе, а теперь узнал много интересных подробностей. — Это было триста лет назад.
— Все верно, — кивнул герцог. — На досуге почитайте рассказы современников Финни. По сравнению с тем морем крови, в котором протектор утопил страну, все наши беды и потери — сущие мелочи, Саннио. Да и между династиями Монтанаро и Сеорнов есть, знаете ли, некоторая существенная разница. Это-то вы должны знать…
— То есть?
— Мир жив, покуда золотая кровь не пролита невинно, слышали об этом откровении святого Андре? До сих пор никто не осмеливался проверять, верно ли это.
— Ничего себе невинно… — буркнул Саннио, вдруг вспомнивший рассказ Альдинга.
Через мгновение он уже кубарем летел на пол вместе со стулом. Больно ударился плечом и затылком. Комната пошла кувырком. Вся правая половина лица онемела, но страшнее было другое: герцог оказался над ним, без труда поднял племянника с пола за плечи и встряхнул, как соломенную куклу. В шее что-то хрустнуло. Сузившиеся серебряно-серые глаза впились в его лицо. Саннио не мог даже зажмуриться, он просто обвис без сил. Первый раз он испытал подобный ужас, почувствовав на себе гнев герцога Гоэллона. Оказалось, что все прежнее было сущим пустяком и незначительными мелочами. Когда он спорил о судьбе детей, когда дерзил по поводу Керо и дрожал, как осиновый лист — все это было несерьезно… а вот сейчас…
— Следующий раз, услышав нечто подобное, я вас убью, — неживым голосом сказал Гоэллон. — Как этого требует от меня долг главы рода и верность королю. Вы говорили о короле Собраны, юноша. И говорили, как изменник.
— Простите! — герцог разжал хватку, и Саннио рухнул на колени. Просто подкосились ноги, но это было единственное, что можно было сделать. О чем он думал, когда говорил так?..
Саннио закрыл лицо руками и еще раз простонал — "Простите!". Ему хотелось умереть на месте.
— Проклятье, — услышал он раздосадованный голос. Потом его вновь подняли за плечи и поставили на ноги. Юноша боялся открыть глаза. — Саннио, простите меня…
Что?! Герцог Гоэллон просит прощения у зарвавшегося мальчишки, который позволил себе невесть что — то, за что благородные люди отправляются на плаху, а остальные — на виселицу? Наверное, Саннио ослышался или сошел с ума…
Уже вовсе не жесткие руки легли на его запястья и осторожно отвели ладони от лица. Гоэллон, закусив губу, смотрел на племянника, потом поправил ему волосы и воротник. Саннио, окончательно потерявший дар речи, не знал даже, что делать с этой столь редкой лаской. Побои или удар кинжала принять и понять было бы куда легче.
— Вы не сильно ушиблись?
Юноша отрицательно качнул головой. Голова болела, плечо тоже — но разве это важно?
— Врете, — кивнул дядя. — Еще раз прошу простить мою несдержанность. Хороший урок для нас обоих. Недолжно срывать гнев на тех, кто младше и слабее. К тому же я за вас испугался.
Говорить Саннио еще не мог, но, надо понимать, на лице отразилось все, что он ощутил, услышав оба признания. Какое потрясло его больше, он не мог бы сказать. Срывать гнев? Испугался? За него?
— Вы не ослышались. Я представил себе, что вы ляпнете нечто подобное при свидетелях, а также все, что за этим последует… Племянник, как вы думаете, мне приятно будет увидеть вас на эшафоте? Сядьте в кресло — вы же на ногах еле стоите… — Герцог сделал пару шагов, дернул за шнур.
