происходило не так. Каждый враг – такой же человек, и его кровь совершенно такая же, как кровь друга или родителя, тела мертвых издают тошнотворный запах, а лица наполнены болью и страхом. Все это вошло в его жизнь внезапно, перевернув ее с ног на голову. И вот сейчас он совсем один и некому задать вопросы.
А Бьёрг… Уж лучше бы ее вовсе не было! Как можно доверять ей и ее словам, если она чуть не разрушила его семью? И… неужели она обнималась с его отцом, пускай даже и в другой жизни? Искала его взгляд? Улыбалась? Как долго это продолжалось? Ведь отец плакал, когда Эрик впервые привел ее домой, а Бьёрг встала на цыпочки и сказала: «Ее больше не будет, Герхард, тебе нужно это принять».
Эрик почувствовал злость на отца. Его поступки были непонятны, противны мальчику. Как это могло произойти? Разве отцу было мало маминой любви? Ведь она заботилась о нем, ждала вечерами, поддерживала в минуты слабости… Как он мог перечеркнуть все это? Ведь выходит, он сам разрушил то, что создал. Собственную семью. Самое ценное в жизни человека. Как это случилось?
От злости Эрик ударил кулаком ближайшее дерево. Рука загорела от боли. Опустившись на землю, он понял, что плачет. Вокруг не было никого. Только ветви скрипели на ветру, а безучастные Вен и Сола привычно подсматривали из-за Завесы. Им не было дела ни до него, ни до кого бы то ни было еще. Они просто отсчитывали время, неизменно повторяя за день три Оборота. В этом не имелось причины или какого-то смысла. Так устроен мир. И изменить это устройство вряд ли смогли бы даже древние герои.
Так неужели человек подобен Светилам? Неужели и он не в силах изменить то, что написано у него на роду? Ведь если это так, то сам Эрик – лишь маленькая песчинка на мостовой, забившаяся между стыками брусчатки, а все его действия предопределены и ничего не значат. Но хочет ли он быть такой песчинкой? Хочет ли он быть следствием, а не причиной? Хочет ли признавать, что все предопределено?
И только ли так он может простить тех, кто для него дорог?
***
До утра они не помирились. Бьёрг нашла его, но держалась отстраненно, а быть может, просто боялась сделать первый шаг. Спали каждый под своим плащом, и Эрик совершенно замерз. Весь следующий день шли молча, словно оба набрали в рот воды, и только под вечер Бьёрг бросила пару коротких фраз. К этому времени мальчик уже и сам думал, как бы начать разговор, поэтому был рад, что выкручиваться пришлось не ему. Когда стемнело и он лег спать, Бьёрг укрыла его еще одним плащом и сама пристроилась рядом.
Шли дни, обида отступала, а с ней и воспоминания о битве под Патерой. Место, где Эрик прожил большую часть своей жизни, перестало приносить радость. Напротив, под стенами города притаились все его страхи. Чтобы не мучать себя этим, он решил поглубже запрятать сомнения, разочарования и беспокойства и внезапно понял, что, может быть, даже по-своему счастлив, несмотря на постоянное чувство голода, которое едва удавалось перебить скудными дарами леса. Бьёрг тоже совершенно оттаяла и вела себя как ни в чем не бывало.
Об отце они больше не вспоминали, зато день ото дня все чаще подолгу разговаривали ни о чем. Ответы Бьёрг становились вразумительнее, и Эрик наконец-то с удивлением понял, что она и есть тот самый загадочный цверг из маминой сказки о Вене и Соле. Мальчик даже испытал какое-то разочарование. В ней не было ничего сказочного или волшебного – просто немного странная девочка, не более. Но мало ли на свете странных людей? Эта ее обыкновенность совсем не вязалась с тем, сколько жизней она прожила и сколько героев повидала. Эрик засы́пал ее сотнями вопросов. На одни она отвечала, другие игнорировала, третьи ставили ее в тупик.
Они много говорили о Башне и причине, по которой та рухнула. Бьёрг подтвердила догадку Луция: все это как-то было связано с гуддарским храмом в Серых горах и особыми камушками, которые чувствовал Эрик. Когда мальчик спросил, можно ли восстановить Башню или построить новую, Бьёрг замялась и пожала плечами.
– Такого никогда не было… Древние могли, но с тех пор многое изменилось.
– Но разве не боги построили Башни? – заинтересовался Эрик.
– Думаю, их вы и называете богами.
Мальчик какое-то время пытался задавать ей наводящие вопросы, но Бьёрг то ли не знала ответов, то ли не хотела говорить на эту тему. В конце концов он отступил и решил, что время еще не пришло.
Серые горы становились все выше. Где-то там его ждали мать и Мия. И чем ближе они подходили, тем сильнее он чувствовал, что соскучился. Он предвкушал встречу, ждал ее как никогда, ведь рядом с мамой снова можно будет стать просто маленьким мальчиком и забыть о всех злоключениях, которые обрушились на их голову вместе с падением Башни.
Идти с каждым днем становилось труднее. Небольшой подъем Оборот за Оборотом был заметнее, лес вокруг мельчал, и в конце концов они вышли на дорогу к Бьёрнстаду, которую до того старались обходить стороной. Она петляла среди предгорий и скрывалась между двумя высокими пиками, стоявшими на страже образованного ими перевала. Впервые выйдя из леса, Эрик смог в полной мере оценить все величие Серых гор. Они были исполинскими. Заснеженные шапки кое-где скрывала Завеса, к концу Третьего Оборота переливавшаяся бледными незабудковыми и нарциссовыми пятнами. Неправильной формы угольные отроги в нижней части поросли редкими деревьями, но чем выше Эрик поднимал глаза, тем меньше их становилось.
Замерев, мальчик с удивлением разглядывал как эти громады нестройными рядами уходят влево и вправо покуда хватает глаз и ощущал, как это вселяет в него едва уловимый трепет от того, насколько он мал по сравнению с творениями природы. Но было в его чувствах и что-то другое. Слабый зуд на самой границе сознания, словно говорящий: «Ты часть всего этого!» Зуд расщепляет его надвое. Одна половина становится блохой на мизинце великана, другая – воспаряет к самой Завесе и растекается там невидимой субстанцией, прикасающейся одновременно к мириадам камней на многочисленных пиках горного хребта. Странное, доселе незнакомое чувство, делающее его маленьким и большим одновременно, частью и целым, собой и всем миром. Пытаясь осознать происходящее, он тянется мыслями к самому дальнему пику. Там, на его вершине, гудит ветер, в лицо бьют колкие снежные льдинки.
