пока держала удар.
Закончив с оценкой ситуации, я поспешил к одному из проходов на стену. Надо было чаще сменять бойцов в ключевых точках. Сегодняшняя битва обещала стать очень долгой.
А через пару гонгов сквозь вой ветра и топот демонов до нас докатился грохот. Оказалось, это дрогнули и накренились верхние ярусы соседней башни. Неспешно, величественно, как падает дерево, подрубленное под корень, они начали оседать. Туча пыли взметнулась вверх, смешиваясь с уже висевшей в воздухе — и скрывая всё происходящее из виду.
Стена под нами вздрогнула так, что я прикусил язык. Кровь наполнила рот, а в ушах зазвенело. Где-то внизу, на нижних ярусах, что-то с грохотом рухнуло. То ли перекрытие, то ли кладка. Наша башня застонала и заскрипела, будто рыдая о погибающей соседке.
Стена вибрировала всё сильнее. С потолка сыпалась каменная крошка, смешанная с песком. В углах, где сходились плиты, вдруг появились тонкие трещины.
Даже демоны на время замерли, пережидая дрожь. А потом навалились с новой силой…
Ахалги лезли отовсюду. Они просачивались сквозь бойницы, слишком узкие для песчаных людей, но достаточные для этих летучих пиявок. Они падали сверху, из тёмных углов, куда незаметно пробирались по потолку. Воздух был наполнен противным писком и хлопаньем крыльев.
— Свон! Свон! — я обернулся на крик и чуть не пропустил удар кровавого перста.
Дела у Свона и впрямь обстояли неважно. Он стоял у стены, прижимаясь спиной к каменной кладке. Вокруг кружили ахалги — пять, шесть, семь тварей. Они не лезли все сразу, они ждали, когда он устанет — опустит руку или допустит другую ошибку.
Свон отбивался кривым коротким мечом. Лезвие сверкало, рассекая воздух и крылатых тварей. Один ахалг упал разрубленный, второй, третий. Однако твари всё не кончались. А вот силы у человека не бывают бесконечными.
Пара человек рванула Свону на помощь. На них тут же бросились остальные летающие твари. Мы все были в одинаковом положении. Все вынуждены были защищаться. Но почему-то именно Свону не повезло больше всех. Его выбрали целью и целенаправленно убивали.
Один ахалг впился ему в плечо. Свон сбил его, но второй сразу же вцепился в ногу. Свон закричал — не от боли, от ярости, — и продолжил рубить. По его телу и лицу сочилась кровь из укусов, меч взлетал всё реже, удары становились слабее. Но упрямый наёмник не падал. Стоял, прижавшись спиной к стене, и рубил-рубил-рубил.
Они облепили его целиком, будто замотав в кокон. Краем глаза, отбиваясь от кровавого перста, я видел, как серая масса шевелится на теле Свона. Как остальные жадные твари пытаются найти свободное местечко, чтобы пробиться к его плоти. А Свон, между тем, всё рубил…
Пока не сполз на пол, а меч со звоном не выпал из руки.
Ахалги, напившись крови, взлетели. И закружили под потолком, выискивая новую жертву.
— Суки! — заорал Инг, сам отбиваясь от троих демонов сразу.
А я только и мог, что, скрипя зубами, поглядывать на тело. Я всё надеялся, что кто-нибудь сможет оттащить Свона к Мириму. Никто не мог. И я в том числе. Ахалгов было слишком много. И Свон умирал один, неподалёку от нас, теряя кровь капля за каплей.
А всё это время, кроме ахалгов, лезли и песчаные люди. Они не думали, не боялись, не уставали. И их тоже приходилось убивать. Да, благодаря кустарным решёткам в башню не пролезало сразу много демонов. Но когда ждёшь атаки с воздуха, сложно ещё и за этим врагом следить.
Я рубил, не думая, не считая, превратившись в машину для убийства. Надо было держаться, и мы держались. Сначала вместе, пока не закончились ахалги. А потом сменяя друг друга у выходов на стену.
Чаша за чашей, гонг за гонгом. Ночь пришла незаметно.
Не было момента, когда солнце коснулось горизонта. Это произошло иначе: багровая муть, висевшая над городом, просто становилась гуще, темнее… Пока всё вокруг не превратилось в непроглядную черноту. Свет погас, будто кто-то накрыл мир плотной тканью.
А для демонов практически ничего не изменилось. Я не знаю точно, как они, наши враги, видят этот мир. Но давно подметил, что им плевать на освещение. Они могут не заметить лестницу, ведущую к вожделенной для них цели. Зато никогда не пропустят саму цель.
А вот для нас разница в освещении была важна. Сейчас, в пыльной дымке, темнота усугубила проблему. Даже на расстоянии вытянутой руки стало хуже видно. Приходилось напрягать зрение, чтобы понять, куда опускаешь оружие.
И это выматывало не меньше бесконечной рубки. И несмотря на то, что все мы периодически отдыхали. А бой, между тем, длился и длился, не думая утихать.
Я потерял счёт времени. И не только я. Мы привыкли, что надо простоять ночь, а утром рассвет разгонит врагов. Однако в этот раз битва началась ещё днём. И к ночи мы уже вымотались. А дальше держались на голом желании жить.
Я не смог бы вспомнить всю ту ночь, даже на следующее утро. Запомнились только обрывки. Яркие вспышки, которые врезались в память. Почему-то именно они были для меня важны.
…Я на шестом ярусе. Слева с копьём — Бхан из моей триосмии. Я только в этот момент понимаю, что его зовут так же, как старейшину Гильдии. Такие совпадения в Вечных Песках случаются редко. Но эти двое точно не родственники: ничего похожего ни в лице, ни в фактуре.
За нашими спинами Элия — я слышу, как поёт тетива её лука. Песчаные люди лезут из прохода, а мы рубим, рубим, рубим. Чёрный песок забивается в лёгкие при каждом вдохе. Повязки не помогают. Пыль скрипит на зубах, смешиваясь с густой слюной.
Кто-то закричал. Женщина. Снизу. Топот ног по лестнице. Это Гвел и ещё пара человек рванули на помощь. Сильный удар. Башня вздрогнула. С потолка посыпались камни и крошка. Где-то там, снаружи, бурус продолжает долбить по укреплению. Он всё никак не утихомирится. Жаждет повторить подвиг собратьев, слормавших верхние ярусы соседней башни.
— Меняемся! — кричит Аримир.
Я отступаю на шаг, пропуская вперёд Мэнго. Бхан уступает место Аримиру. Наши сменщики свежие, если так можно сказать про людей, отдыхавших всего полгонга. Я отхожу к стене, сажусь на корточки, закрываю глаза. Вдох. Выдох. Руки дрожат от усталости. Топор тяжёлый. Он почти никогда не бывал таким тяжёлым.
Всего полгонга, чтобы перевести дух. А дальше опять в бой.
Снизу к нам поднимается женщина. Взгляд у неё пустой. Лет сорок, лицо в саже,
