наверняка потерял свою мужскую силу. Нет, я нанесу этой девчонке более чувствительный удар. И я знаю, как это сделать.
Через два дня к пленникам пришел Улав Харасканке, остановился возле дверей.
— Послушайте, фрекен! Вам известно, где Ваша мать?
Виллему не отвечала. Она смотрела на него с холодным спокойствием.
— Не знаете? Тогда я скажу Вам: маркграфиня отправилась искать Вас. И не наша вина в том, что ее конь споткнулся о кроличий капкан, который мы поставили. Так что благородный затылок оказался разбитым. Жаль, что это был не затылок коня.
В этот день Виллему, наконец, сдалась. Все то мужество, которое она поддерживала в себе, все ее спокойствие было разрушено сознанием того, что ее собственное легкомыслие стоило ее матери жизни.
Велика была расплата за то, что она, поддавшись мимолетному импульсу, последовала за Эльдаром Свартскугеном год назад…
Этого она была не в силах вынести! Она не лила слезы, не издавала криков скорби. И воллерский помещик победоносно улыбался, наблюдая за ней через свое окошко.
7
Доминик Линд из рода Людей Льда скакал всю ночь напролет и к рассвету был уже в Норвегии. Сидя верхом на коне, он напоминал большую черную тень с развевающимся сзади плащом, скачущую на запад. На руках его, держащих поводья, были кожаные перчатки, защищавшие его от декабрьской стужи, под бархатной курткой у него лежало королевское письмо.
Но это поручение не особенно занимало его мысли. Рука то и дело трогала карман, в котором лежало другое письмо: короткая записка от Виллему.
Он уже столько раз прочитал его, что выучил наизусть.
«Сегодня умерла моя влюбленность в Эльдара. Собственно говоря, она умерла уже давным-давно, но я поддерживала в ней жизнь, испытывая потребность думать о ком-то».
С Эльдаром Свартскугеном у нее было покончено. Наконец-то! Но на это ушло столько времени!
«Приезжай поскорее, дорогой Доминик, я буду так рада снова увидеть тебя!»
И теперь он заберет ее с собой в Швецию. Мысль об этом наполняла его радостью, но, вместе с тем, содержание ее письма беспокоило его. Еще одно покушение на ее жизнь! На этот раз ей удалось спастись, но не будет же так продолжаться бесконечно!
Сознание неизвестности того, что происходит теперь в Гростенсхольме, гнала его вперед. Но его торопила не только неизвестность. Доминик не был бы самим собой, если бы не чувствовал внутреннее беспокойство, причину которого невозможно было объяснить.
Однажды он упросил своего отца поскорее поехать домой на Линде-аллее, потому что у него появилось предчувствие, что нужно спешить туда. И они прибыли как раз вовремя, так что старый Аре смог увидеть своего пропавшего внука Микаела и его сына Доминика.
На этот раз предчувствие было таким же. И он не знал, опоздает или прибудет вовремя.
Она обрадовалась его письму! Она, Виллему, постоянно пренебрегавшая им, фыркавшая в его сторону, когда они были детьми. И в то же время между ними всегда была незримая связь. Он знал, что она обратилась к нему, потому что понимала: за его поддразниванием кроется инстинкт самосохранения. Виллему всегда нуждалась в его защите, искала у него поддержку. Но она не осознавала этого и впервые завела об этом речь в своем первом, длинном письме.
Их дружба строилась не только на основе защиты беззащитного.
Доминик улыбнулся про себя. Виллему беззащитна? Да, хотя она никогда и не признавалась в этом: в ее смелости была какая-то беззащитность.
В интеллектуальном же смысле они были равноценны: могли спорить и понимали друг друга. Но почему-то у него всегда было желание поддразнить ее, а у нее — нападать на него. Себя-то он мог понять, но ее…
Он больше никогда не будет дразнить ее — он просто увезет ее с собой от этой скрытой опасности в безопасную Швецию.
Доминик сжал зубы и пришпорил коня.
Он был очень хорош собой с прической пажа — длинными, гладкими, темными волосами. Кожа его была смуглой, нос прямым, рот решительным и красиво очерченным, а глаза — желтыми, как у персидского кота, и они казались еще ярче, оттененные густыми черными бровями.
Его мать Анетта не раз пыталась уже женить своего единственного сына на придворных дамах, из которых одна была знатнее другой. Она связывала с ним все свои честолюбивые надежды — и молодые фрейлины охотно пошли бы за него, хотя он и не считался чистокровным дворянином. Но он пресекал все ее попытки, говоря: «Я скажу сам, когда мне надо будет жениться, мама».
Она заламывала руки, вздыхала и жаловалась, озабоченно говоря мужу: «Не думаешь ли ты, что наш сын такой же, как Александр Паладин? Что у него… неестественные склонности?» Микаел отрывался от сочинения романа и отвечал: «Доминик? Чепуха! Парню всего 23 года, у него еще много времени впереди!»
За спиной Доминика всходило солнце, медленно поднимаясь над горизонтом. Он чувствовал, что очень устал. Ему необходимо было передохнуть, и коню тоже.
Ради коня он остановился на пару часов в трактире. Но потом поскакал еще быстрее: он не мог даром терять время.
Улав Харасканке снова появился в амбаре.
Виллему ненавидела его приходы.
Она испуганно смотрела на него заплаканными глазами, держа Скактавла за руку.
Чего еще хотел от нее этот человек? Ведь несколько дней назад он явился с такой же торжествующей ухмылкой и сообщил, что в Элистранде пожар. «Кто-то из этих идиотов сгорел в доме. Их крики были слышны по всей округе. Они получили страшные ожоги».
А за день до этого он тоже приходил, чтобы произнести с глубоким злорадством: «Говорят, что старик на Липовой аллее сдох. Ему сварили суп из протухшего мяса. Это мясцо было анонимным подарком от нас!»
Дядя Бранд? Милый, добрый, старый Бранд! Как они могли! Как они посмели! Он же не сделал им ничего дурного!
И вот Харасканке снова стоял в дверях.
Ухмылка его стала шире.
— Твой отец отправился искать тебя, — сказал он, показывая свои редкие зубы. — Жаль такого крепкого, здорового парня. Он ведь был в своих лучших летах…
Улав Харасканке повернулся и вышел. Виллему бросилась к двери и забарабанила по ней.
— Что вы сделали с моим отцом? — душераздирающе закричала она. — Что вы сделали с моим отцом, скоты?
Скактавл пытался утешить ее, но это мало помогло. Скрючившись на полу, она рыдала, держась за него.
— Разве мы не можем выйти отсюда? — сквозь плач говорила она. — Разве нет никакой возможности выйти отсюда, пока они не схватили всех остальных?
Он смотрел на ее
