покрытое щетиной, которая серебрилась в лунном свете, было непроницаемым, но в глазах читалась та особая смесь усталости и профессионального любопытства, которую я давно научился распознавать. Он все знал, или почти все, — просто ждал, когда я заговорю первым.
— Вэллс, — произнес он наконец, и его голос прозвучал глухо, словно он говорил сквозь толщу воды. — Ты хоть понимаешь, какой переполох устроил? У меня на столе лежит приказ о твоем аресте. И о ее тоже, — он кивнул куда-то в сторону города, явно имея в виду Серафину. — Инквизиция объявила вас «диссонансными террористами номер один и номер два». За ваши головы назначена награда, которая в десять раз превышает мой годовой оклад. Полгорода только и делает, что ищет вас, а вы сидите на крыше моего участка, как будто ни в чем не бывало.
— Значит, вы не собираетесь меня арестовывать? — уточнил я.
— Если бы я собирался тебя арестовывать, — Грейвз усмехнулся, — ты бы сейчас не сидел на этом ящике, а висел в кандалах в подвале Инквизиции. Нет, Вэллс, я не собираюсь тебя арестовывать. Я собираюсь задать тебе один вопрос, и я хочу получить на него честный ответ. Ты сделал это? Вален, Сердце, вся эта неразбериха с храмами — это твоих рук дело?
— Моих и еще нескольких человек, — ответил я без колебаний. — Вален мертв, и, хотя я не наносил ему смертельного удара, его гибель — прямой результат наших действий. Сердце Эфир-Града — а он существует, инспектор, он реален, и я видел его собственными глазами, — перенастроено. Энергия, которая двести лет питала Архитекторов, больше к ним не поступает. Они слабеют, и они напуганы. Именно поэтому в Городе хаос, именно поэтому Чистильщики на улицах, именно поэтому чрезвычайное положение. Система трещит по швам, и Архитекторы пытаются удержать ее на плаву, но это лишь вопрос времени.
Грейвз долго молчал, глядя на тлеющий табак в трубке. Потом он медленно кивнул, словно подтверждая какую-то свою внутреннюю догадку, которую вынашивал долгие годы, но не решался высказать вслух.
— Когда моя дочь была жива, — произнес он тихо, — она говорила мне то же самое. Что система прогнила, что Синод лжет, что Архитекторы — не святые, а преступники. Я не верил ей, считал, что она увлеклась подпольной пропагандой. А потом ее убили. Пятнадцать лет назад, прямо на пороге ее собственного дома, выстрелом в спину. Официальная версия — ограбление. Но она была не просто моей дочерью, Вэллс. Она была Искаженной. Скрывала это всю жизнь, даже от меня. И когда Инквизиция узнала, они не стали ее арестовывать, не стали судить — они просто убили, инсценировав ограбление. Я узнал правду через три года после ее смерти, да и то случайно. Один из Чистильщиков, участвовавших в той операции, проболтался перед казнью за другое преступление. С тех пор я живу с этим знанием.
Он замолчал, и в тишине, наступившей после его слов, я слышал только далекий гул патрульных эхо-мобилей да завывание ветра в печных трубах. Грейвз никогда не говорил о своей дочери — я знал, что она умерла, но не знал подробностей и не спрашивал, потому что у каждого человека есть темы, которых лучше не касаться без приглашения. Теперь он сам приоткрыл эту дверь, и я понимал, чего это ему стоило.
— Мне жаль, — сказал я. — Я знаю, что эти слова ничего не меняют, но мне действительно жаль.
— Не надо, — Грейвз покачал головой. — Жалость мне не нужна, Вэллс. Мне нужна справедливость. Тот Архитектор, который отдал приказ убить мою дочь, еще жив. Я знаю его имя, знаю, где он находится, знаю его привычки и расписание. Он — один из Кворума, четвертый по старшинству, и зовут его Маркус Тал. Именно он пятнадцать лет назад возглавлял отдел Инквизиции, занимавшийся зачисткой Искаженных, и именно он лично подписал приказ о ликвидации моей дочери. Я ничего не мог сделать все эти годы. Он был бессмертным, неуязвимым, защищенным энергией Сердца и статусом Архитектора. Любая атака на него означала бы немедленную смерть для меня и для всех, кого я знаю. Но теперь, если ты говоришь правду, если Сердце действительно отключено...
— Теперь он уязвим, — закончил я. — Как и все они.
— Именно, — Грейвз подался вперед, и в его глазах загорелся огонь, которого я никогда не видел у этого спокойного, усталого человека. — Я не прошу тебя убивать его, Вэллс. Я знаю, что ты не наемный убийца и что у тебя есть свои методы. Но если ты собираешься продолжать войну против Архитекторов, если ты собираешься проникать в их хранилища и разоблачать их секреты, — я хочу, чтобы Маркус Тал не дожил до конца этой войны. Пусть он ответит за то, что сделал. А я в обмен дам тебе то, чего не даст никто другой.
Он достал из внутреннего кармана шинели сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его мне. Я развернул лист и увидел подробный план архивов Синода — гораздо более детальный, чем набросок Холланда. На плане были отмечены посты охраны, расписание смены караула, расположение эхо-ловушек и, что самое ценное, — пометка о «Закрытом отделе», который располагался на четвертом, самом глубоком подземном уровне, куда не было доступа даже у старших архивариусов. Именно там, судя по примечаниям Грейвза, хранились документы, датированные еще до Великого Диссонанса, — подлинные записи, которые Синод никогда не допускал к публикации.
— Откуда это у вас? — спросил я, пробегая глазами пометки.
— Пятнадцать лет я собирал информацию по крупицам, — ответил Грейвз. — После смерти дочери я поклялся, что однажды доберусь до правды и до тех, кто ее убил. Я не мог действовать открыто, но я мог копить знания. Этот план — результат многолетней работы. У меня есть свои информаторы в Синоде, есть доступ к полицейским архивам, есть связи среди бывших Чистильщиков, которые ушли в отставку и не прочь подзаработать. Я знаю каждый вход и выход, каждую ловушку, каждый патруль. Если ты собираешься проникнуть в архив, без этого плана ты не пройдешь дальше второго уровня. А с ним — у тебя есть шанс.
— И взамен вы хотите, чтобы я убил Архитектора Тала, — я сложил план и убрал во внутренний карман плаща, рядом с дневником Холланда. — Я охочусь на преступников, чью вину могу доказать. Я
