заброшены, потому что без энергии Сердца лифтовые механизмы не работают, и охрана переброшена на внешние посты.
— А если тоннели охраняются? Если Кассиан знает о них и выставил посты?
— Тогда мне придется импровизировать, — ответил я. — Я умею.
Серафина встала и подошла ко мне. Она была одного роста со мной, и теперь мы стояли лицом к лицу, разделенные лишь расстоянием вытянутой руки, которую она не спешила протягивать. Ее зеленые глаза, все еще окруженные тенями усталости, смотрели на меня с той особой интенсивностью, которая появлялась у нее только в минуты крайнего эмоционального напряжения.
— Ты хочешь, чтобы я отпустила тебя одного, — произнесла она. — В самое сердце врага. Без поддержки, без прикрытия, без гарантии, что ты вернешься. И ты хочешь, чтобы я в это время сидела в подвале и распространяла бумажки?
— Я хочу, чтобы ты сделала то, что у тебя получается лучше всего, — ответил я. — Ты — лицо «Шепота Искр». Твой голос знают, твоим призывам верят. Если ты выйдешь на связь с уцелевшими ячейками, если ты организуешь распространение информации, если ты покажешь людям правду — это будет удар посильнее любого взрыва. Архитекторы держатся на лжи, которую им верят. Разрушь эту веру — и они рухнут даже без моего участия. А я, — я поправил очки, — прослежу, чтобы им было чем занять свои эфирные протезы, пока ты делаешь свою работу.
— Ты невыносим, — сказала Серафина, и ее голос дрогнул. — Ты всегда был невыносим, с первой нашей встречи. Но я не могу тебя потерять, Вэллс. Не сейчас. Не после всего, что мы пережили.
— Ты не потеряешь, — ответил я, и мой голос прозвучал мягче, чем я ожидал. — У меня есть план. Не идеальный, не лишенный риска, но план. И, поверь мне, я не собираюсь умирать в Небесном Чертоге — по крайней мере, не раньше, чем увижу лицо Кассиана, когда тот поймет, что его бессмертие закончилось. Это слишком ценное зрелище, чтобы пропустить его ради героической гибели.
Она долго смотрела на меня, и в ее глазах боролись ярость, страх и та самая искристая решимость, которую я так хорошо знал. Наконец она выдохнула и опустила плечи:
— Хорошо. Я сделаю это. Я свяжусь с типографиями, с курьерами, с уцелевшими ячейками. Мы напечатаем протокол и распространим его по всему Городу сегодня же, как только я доберусь до первой работающей типографии. Но если ты не вернешься через двое суток, — она подняла палец и ткнула им мне в грудь, и от этого прикосновения по моей рубашке пробежал разряд искр, которые она больше не пыталась контролировать, — я лично поднимусь в Чертог и разнесу его по камешку. И плевать я хотела на Архитекторов, на их гвардию и на последствия. Понял?
— Понял, — я слабо улыбнулся. — Двое суток. Если не вернусь — можешь начинать без меня. Но я бы предпочел, чтобы ты все-таки дождалась моего возвращения. Я обещал тебе завтрак, помнишь? Настоящий завтрак, не походное варево Скита. Яйца, бекон, свежий хлеб и чай правильной температуры. Я не нарушаю обещаний, данных женщинам, которые умеют метать диски с точностью до сантиметра.
Она фыркнула — нечто среднее между смехом и всхлипом, — и вдруг порывисто обняла меня, прижавшись щекой к моему плечу. Ее волосы пахли дымом и старой кожей куртки, а ее тело было напряженным до предела, словно сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться.
— Возвращайся, Вэллс, — прошептала она. — Просто возвращайся. И тогда я, может быть, даже прощу тебе все твои саркастические замечания. Ну, половину. Четверть. Ладно, парочку самых безобидных, но это мой последний срок.
— Это самая щедрая уступка, которую я от тебя слышал, — ответил я. — Постараюсь оправдать.
Марта, все это время стоявшая у двери, кашлянула и произнесла:
— Если вы закончили прощаться, у меня есть контакт среди контрабандистов. Человек, который работал со Скитом и знает технические тоннели Чертога. Думаю, его заинтересует дневник Холланда.
— Дневник Холланда, — повторил я. — Август потратил пятнадцать лет на то, чтобы собрать эту информацию. Если она попадет в руки контрабандистов, они разграбят Эфир-Град.
— Они разграбят его в любом случае, — возразила Марта. — Рано или поздно кто-то найдет путь к городу. Лучше пусть это будут наши контрабандисты, которые помогут «Шепоту», чем инквизиторские мародеры, которые все сдадут Кворуму. Это прагматичный обмен, и ты это знаешь.
Я помолчал, обдумывая ее слова, а потом кивнул:
— Хорошо. Отдайте ему дневник. Но копию я оставлю себе — на случай, если контрабандисты решат, что выгоднее продать нас Инквизиции, чем помогать. А теперь дайте мне час на то, чтобы привести себя в порядок и составить план. Через час я встречаюсь с вашим контрабандистом, а Серафина отправляется в типографию. И пусть нам помогут те самые тартарианские боги, в которых никто из нас не верит.
Серафина отстранилась и посмотрела на меня последним долгим взглядом, в котором читалось все, что она не могла или не хотела говорить. А потом она развернулась и вышла из подвала, оставив после себя только запах дыма и легкое эхо искр.
Я остался один. Передо мной лежала пластина с доказательствами преступлений Архитекторов, а впереди ждала миссия, которая могла стать последней в моей жизни. Но страх, который я ожидал почувствовать, не приходил — была только холодная, спокойная решимость, которую Джиан Вэй называл «состоянием камертона». Правильно настроенный камертон не сомневается в своей частоте, не боится удара и не избегает резонанса. Он просто звучит. И я собирался звучать так громко, чтобы Архитекторы услышали меня даже за стенами своего Чертога.
Глава 28
Контрабандист явился ровно через час — пунктуальность, которую я не ожидал от человека, чья профессиональная деятельность проходила в основном в Разломе, где время измеряли не часами, а промежутками между кормежками Искажений. Его звали Тобиас Крофт, и он был из той породы людей, которые выглядят незаметными ровно до того момента, пока не начинают говорить. Невысокий, сутулый, с лицом, изрезанным шрамами от эхо-ожогов, он носил потертую куртку с десятком карманов, в каждом из которых что-то позвякивало, и говорил тихим, быстрым голосом, постоянно оглядываясь на дверь, словно ожидал, что Инквизиция ворвется в любой момент.
— Скит был моим должником, — произнес он, когда Марта представила нас друг другу. — Задолжал
