две недели Марина каждую ночь слышала эти шаги. Тихонько открывалась дверь. Шаги приближались к ее кровати.
Первый раз она села и с удивлением спросила:
— Мама? Это ты?
— Тс-с! — прошептал мужской голос. — Это я. Дядя Поуль.
Дядя Поуль? Старый, жирный граф Рюккельберг! Что ему тут понадобилось? У графа был отвратительный парик, и все его подбородки противно дрожали, когда он поворачивал голову. Недобрые навыкате глаза внимательно наблюдали за ней, толстые пальцы всегда ложились ей на колени.
— Смотри, Марина, что я принес тебе! Конфеты, приготовленные для самого короля!
Вообще-то он был не такой уж и старый, этот граф, не старше ее отца, но выглядел по сравнению с ним просто стариком. Марина взяла конфеты и поблагодарила, а он все не уходил. Присев на край кровати, он говорил, какая она хорошенькая, как ему хотелось бы иметь куколку, похожую на нее, он бы играл и забавлялся с нею, ведь он так одинок. При этом он гладил Марину по волосам, по щеке, и ей это не нравилось. Наконец он ушел. Но на другой вечер пришел опять и опять принес конфеты. Он просил, чтобы она никому не говорила о его приходах — ведь он покидал свой пост, и если кто-нибудь узнает об этом, его посадят в тюрьму. Ведь она не хочет, чтобы его посадили в тюрьму? Он просунул руку к ней под одеяло, погладил ее плечи и сказал, что у нее нежная, шелковистая кожа.
В другой раз он положил руку ей на грудь и заметил, что она уже совсем взрослая девочка, при этом он как-то странно пыхтел. Хотя Марину и учили слушаться взрослых и не перечить им, она осмелилась попросить графа так не делать, потому что ей страшно.
Вскоре он ушел.
На следующий день Марина не хотела ложиться спать и просила разрешения остаться с матерью, но когда пришел отец, Марину отправили в ее спальню. Она долго бродила по коридорам дворца, пока камеристка не хватилась ее. Случайно Марина столкнулась с графом, она хотела спрятаться, но он уже увидел ее. Он уговорил ее пойти с ним в оружейную палату, обещая показать что-то интересное. Марине не хотелось идти с ним — нет, но ее воспитали в строгих правилах: нельзя спорить со взрослыми, надо быть доброй и послушной девочкой. Она и была такой: ей, робкой и пугливой, и в голову не приходило, что можно кого-то ослушаться. Вот и теперь она покорно последовала за графом в темную оружейную палату.
Нет, лучше не думать о том, что там случилось! Лучше думать о матери, которая сейчас, наверное, весело танцует на придворном балу.
Правда, в глубине души Марина не верила, что Хильдегард может танцевать.
Бедная мама так больна! А отец груб с ней, вечно бранит ее и называет жирной свиньей. Когда-то мама была красивая! Самая красивая! Но потом ее лицо изменилось до неузнаваемости. Марина слышала недавно, как отец кричал матери:
— Разве ты не слышала, как доктор сказал, что тебе уже ничего не поможет? Зачем питать беспочвенные надежды? Уж лучше самой ускорить конец, тогда и я еще успею получить немного радости от жизни. Лотти не станет ждать бесконечно!
Лотти — это была фрекен Крююседиге, которая целыми днями только и делала, что вертелась перед зеркалом. Мать что-то тихо ответила отцу, произнеся несколько раз имя Марины.
— Это не твое дело, я сам позабочусь о ней, — сказал отец. Марине послышалась в его словах скрытая угроза, она вся сжалась, чтобы родители не заметили ее присутствия.
— Неужели ты не понимаешь, что надо мной смеется уже весь двор? — кричал отец матери. — Жена разъелась, как свинья, и чуть что падает в обморок!
Мать заплакала, хотя и пыталась скрыть свои слезы, это Марина хорошо помнила. Однако отец все равно заметил, что она плачет, и рассердился еще больше.
Бедная мама! Марина надеялась, что ей хотя бы сейчас, на балу, весело.
Хильдегард удалось отойти в угол, где ее было почти не видно. Она прислонилась спиной к стене, чтобы ее необъятная талия никому не бросалась в глаза. Самое свободное платье ей тоже было узко и при каждом движении грозило лопнуть по швам. Йохум стоял в другом конце зала окруженный восхищенными дамами. Среди них была и Лотти Крююседиге. Хильдегард мучил стыд, в отчаянии она закрыла глаза.
— Я вижу, вы задумались о чем-то, сударыня? — обратились к ней по-французски.
Она открыла глаза и немедленно присела в глубоком реверансе. Перед ней стояла королева. Очаровательная, приветливая королева Шарлотта Амалия.
— Давайте присядем на диван! — пригласила королева Хильдегард.
Хильдегард с благодарностью последовала за ней. Она знала, что королева не станет говорить ни о ее болезни, ни о ветрености Йохума. В этом смысле они были подругами по несчастью. Хотя король Кристиан исправно исполнял свой супружеский долг и у них с королевой было семеро детей, он имел еще пятерых детей от своей давней любовницы Софии Амалии Мот. Как и Хильдегард Йохуму, королева никогда не устраивала королю сцен. Герцог и король полагались на лояльность своих жен и потому могли не опасаться скандалов.
Хильдегард была счастлива, что кто-то проявил внимание по отношению к ней. Она уже не чувствовала себя прикованной к позорному столбу.
— Как поживает Марина? — поинтересовалась королева, когда они сели.
— Хорошо, благодарю Вас, — ответила Хильдегард. — Но она такой робкий и скрытный ребенок, я никогда не знаю, о чем она думает.
— Да, я это заметила. Это все результат нашего воспитания. Мы хотим, чтобы детей было не слышно и не видно. По-моему, отцы слишком суровы со своими детьми, но ведь и нас с вами воспитывали точно так же, однако нам это не повредило.
Не повредило? Хильдегард вспомнила свое детство: стужа и вечный холод царили во дворце, где она жила, один морозный день сменялся другим. Сделай это! Не делай того! Неужели в этом была какая-то польза?
Она что-то пробормотала, соглашаясь с королевой.
Они обсудили придворные новости. Хильдегард спросила о детях королевы — это была неисчерпаемая тема для разговора.
Глаза Хильдегард пробежали по залу…
— Кто тот человек у дверей? — спросила она, испугавшись, что королева сейчас покинет ее. — Телохранитель с такими добрыми глазами. Мне кажется, я его где-то видела, но не могу вспомнить, где именно.
Это была ложь, но не могла же она открыто проявить интерес к человеку более низкого звания, чем она.
— Нет, вы не могли его видеть, сударыня, — ответила королева. — Его уже давно не было при дворе. Его родные умерли,
