не ранить. Но Змеелов выпады принимал неумело, а отбивал из рук вон плохо – дважды и вовсе рукоять едва не вывернулась из жмени. И Пан осмелел. Заходил то справа, то слева и уже не бился – рисовался на радость соратникам! Те подались вперёд, ближе, ближе! Не упустить, как старший в очередной раз влупит яровчанину, как шлёпнет клинком плашмя поперёк спины – унизительно и дерзко. Колдун сражался как умел. А умел он дурно…
– Где ж ты эдакий меч добыл? – насмехался Пан. – Попросил бы, мы бы тебе хороший дали, а не погнутый!
От этих слов Первак, тоже неотрывно следящий за битвой, запунцовел. Кривой шляховский меч в самом деле для рукопашной не годился. То ли дело рубить с плеча, сидя в седле! Самому старосте изведать радость битвы не довелось, но дед сказывал… И староста берёг оружие как умел в память о далёком предке. Но что толку от того колдуну, обливающемуся потом на медячке?
– Не гневил бы ты добрую сталь, – сощурился против восходящего солнца Змеелов. – Лишь боги свидетели, скольким она сняла головы.
Пан играючи крутанулся и вжикнул клинком снизу вверх. Старенький кривой меч заплакал, зажаловался хозяину, стальная крошка брызнула во все стороны.
– Ты ведать не ведаешь, что такое гнев стали, – сплюнул на священную землю Пан. – Дай-ка я покажу.
Новый удар, уже нешуточный, обрушился на Змеелова, и кривой меч зарылся в землю. Ирга вздрогнула, но сдержала крик. Змеелов хитёр, он не вышел бы драться, не просчитав всё наперёд. Зря только с нею не поделился, уж тогда бы они вдвоём…
– С-с-с… Ирга!
Опомнившись, рыжуха ослабила хватку, и Василёк, которому она едва пальцы не отжала, перевёл дух.
– Он справится. Он же Змеелов! – ободрил брат.
Ирга кивнула, не вслушиваясь в слова. Всё её существо было на медячке вместе с колдуном. С тем самым, что едва жизни её не лишил, что расплёл косу, а после обманул, что отворачивался, наверняка пряча отвращение во взгляде… Что стал дороже всех в целом мире! С ним вместе она припадала на больную ногу, с ним валилась наземь и наново поднималась, с ним цедила ругательства сквозь зубы, с ним скалилась, отвечая противнику усмешкой на издёвку.
– Нет, колдун, это не дело. – Пан предплечьем поправил повязку на лбу, почти незаметно сползшую. – Ты мне обещал хорошую битву, а сам возишься что щеня у мамкиной титьки! Быть может, лучше позвать на медячок не тебя, а твою бабу? – Он повернулся к Ирге. – Ты, рыжуха! Верно, за тебя он сражается? Или всё же за синеглазку?
Ирга стиснула зубы, безмолвно выдавая себя, и Пан удовлетворённо кивнул:
– За тебя…
Стоило Пану обратить взор на лягушонка, в Змеелова будто силы вдохнули. Он взвился, развернулся и прыгнул, замахиваясь.
Но где среброкрылому олупу победить галда, коли у одного лишь отчаянный крик, а у другого стальные когти? Пан утёк в сторону, как лесной кот. Так ловко, как и не ждёшь от воина широкоплечего да мышцатого. Однако ж смог. Разбойники восторженно загудели, взяли в тиски медячок, почти вылезая на поле брани. Кривой шляховский меч сверкнул на солнце и улетел высоко в небо, царапнул посветлевший свод, сделал дугу и понёсся обратно к земле. Прежде, чем остриё его вонзилось в землю, Пан обошёл Змеелова, завалил наземь и легко коснулся клинком шеи. Будь у колдуна сердце, верно, оно забилось бы птичкой… Но рассекать нить, что отмерили Змеелову небесные пряхи, Пан не спешил. Всё ж дюже он любил весёлый бой.
– Не развлёк ты меня, колдун, – покачал головой разбойник. – Верно, стоило не тебя звать на битву, а бабу твою. Что, рыжуха, пошла бы?
Ирга ответила тихо, и слова драли пересохшее горло, а губы трескались, больше напоминая змеиные, чем человечьи. Но никто того не разглядел.
– Если убьёшь его, я вскрою тебе горло и заставлю глотать собственную кровь.
Пан одобрительно кивнул.
– Вот каков должен быть боец, колдун. – И вновь обратился к кукушонку: – А если не убью? Что выпучилась? Спрашиваю, что сделаешь, если отпущу задохлика?
Взгляды Змеелова и Ирги встретились. Его – предупреждающий. Её – отчаянный. Верно, стоило всё же рассказать рыжухе, какую хитрость задумал Змеелов. Потому что по всему выходило, что не было у него никакой задумки… Ирга облизала пересохшие губы.
– Всё.
Не будь у колдуна уже вдоволь седых волос, после этих слов их бы прибавилось.
Пан же надавил на меч, и из крошечной пока раны на шее поверженного проступила чёрная руда.
– Тогда выходи сюда и покажи, как тебе дорог этот дохляк. Небось нормального мужика и не пробовала никогда, так я тебе покажу. – Пан легонько хлопнул себя ладонью промеж ног. – А я не понравлюсь, так мои парни подмогнут! Найдёшь, из кого выбрать!
Лиходеи загоготали, а всех громче и старательнее смеялся Петро, силясь заслужить одобрение старшего.
Что же, у змеевицы имелся подарочек для тех, кто жаждет её ласки. Унижения ей до конца жизни хватит, ну да к насмешкам она уже привыкла. К тому ж, выпусти Ирга клыки пред всей деревней, навряд жить ей придётся долго.
– Ладно, – сказала она. – Ладно.
Но выйти вперёд не успела – Василёк вцепился в одну руку, Звенигласка в другую.
– Сдурела?!
– Серденько, одумайся!
Улучив мгновение, Змеелов подался вперёд. Клинок вспорол ему шею сбоку, хлынула кровь, но колдун, обрезая пальцы, подтянул к себе кривой шляховский меч. Ударил по клинку противника, качаясь, встал в полный рост и ударил снова. Пан растерялся, оступился, пропустил, когда лезвия в очередной раз столкнулись, а одна ошибка повлекла за собою следующую. Змеелов коротко выдохнул и саданул врага под коленом. Ткань портков разошлась, окрасилась алым. Пан вскрикнул и лёг, а Змеелов, приставил меч к его груди и, свободной рукой зажимая рану, крикнул:
– Всё! Я пустил ему кровь! Сдержи слово, Пан! Убирайтесь прочь!
Руда – чёрная и алая – с лихвой напоила мирную землю медячка. Русые волосы лиходея прилипли ко взмокшему лбу, перечеркнули исказившиеся черты. Не бывать проигрышу из-за эдакой глупости! Он гаркнул:
– Он колдовал! Змеелов колдовал! Он первым нарушил слово!
Бойцы кинулись к командиру – выслужиться перед старшим и добить колдуна. А кто из них двоих обманщик, то никто выяснять не стал. Змеелов успел бы из мести пронзить грудь чужака, но заместо того отбросил шляховский меч в сторону, ведь вовсе не клинок был настоящим его оружием. Сделалось ясно, какую уловку напоследок приберёг Змеелов. Он растянул губы в улыбке, и страшной же она была! Такой, что Пан, позабыв об увечье, шарахнулся и
