остыть.
– У меня правда нет списков, – вдруг всхлипнул Скапул. – Они все у него. Он сказал, что гастаты тут только зазря прожирают паек, что от них должна быть польза и он отправит их на стройку. Все так делают! – он размашисто растер глаза и подскочил. – Но там была не стройка. Я знаю, я подслушал. В горах есть месторождение олова, Сикст разрабатывает шахту. Он забрал всех, чтобы выработать шахту за год своей должности. Две когорты белого легиона ушли следить за ними.
Ярость дымкой стелилась перед глазами Марка.
Нет, схема не была новой. Недобросовестные офицеры действительно так поступали. С уже покорных территорий нельзя захватить новых рабов. Поэтому цены на рабочую силу росли. Торговля солдатским трудом стала популярным источником заработка военных офицерского ранга. Достаточно было в теории обосновать, почему этот труд идет на пользу государству. В этом помогали взятки и хорошо подвешенные языки. Сто человек на строительство поместья. Пара тысяч – на выкладку дорог. Марк боролся с этой практикой в каждом лагере, где оказывался.
Но отправить тридцать тысяч юнцов, которые шли сражаться за Республику, дышать каменной пылью и мыть олово в вонючей шахте подобно каторжникам…
– Это все, что я знаю, – тихо сказал Скапул, пряча лицо в мохнатом рукаве и стуча зубами от холода, – он обманул меня.
Марк в несколько росчерков растянул над ним Печать Тепла.
– Нет. Это ты решил ему поверить.
22. Имена
Марк Центо сидел у заднего входа храма на сложенных друг на друга ящиках. На коленях у него лежал щит. Он медленно полировал его – движения были машинальными, почти ленивыми. Снаряжение Марк всегда приводил в порядок сам. Это было своеобразным ритуалом: уйти подальше от чужих глаз, от рапортов и запросов, от дел, которые множились сами собой. И там, в тихом месте, за монотонным ручным трудом привести в порядок спутанный ворох мыслей.
Густая смесь оливкового масла и золы шуршала под тряпкой. Мысли неохотно выстраивались в ряд. Развести гарнизоны, не позволить йордским бунтовщикам сбиться в один отряд. Обеспечить разведку светлой экипировкой. На фоне заснеженных гор отряды заметны как подсвеченные мишени. По северному склону можно пустить обвалы, но это чревато: не хотелось бы лишиться путей отхода. Подготовиться к осаде, или… Размышления ветвились и таяли, как в полусне.
Краем уха Марк вслушивался в долетающие звуки марша – и морщился, когда улавливал нарушенный ритм. Впрочем, пусть и неровная, дробь строевого шага и барабанов успокаивала его. Йордский военный лагерь наконец-то встал на ноги и учился ходить заново.
Марк вел тряпкой по округлому боку щита, втирая полироль в металл, когда заметил движение на краю двора. Щуплый мальчишка проскользнул через проход в стенах и перебежал к бочкам. Лет пятнадцать на вид. Перевязь болтается, лорика сидит косо – новобранец. Он закутался в шерстяное одеяло, присел на корточки и стал копошиться за бочками, то и дело озираясь.
Марк бесшумно прислонил щит к скамье и двинулся к нему.
– Почему не на обучении, солдат?
Парень вздрогнул всем тщедушным телом. Он обернулся на Марка. В глазах мелькнул страх – и тут же исчез. Он выпрямился.
– Мирт Боцен, третья когорта шестнадцатого легиона, трибун, – произнес он очень тихо, – наша тренировка только что закончилась.
Марк взглядом указал на бочки.
– Что там?
Гастат молча посторонился, пропуская его в проход, и Марк увидел, чем он занимался. Между двух бочек, в гнезде из сваленных тряпок ютились четверо щенков. Прижавшись друг к другу, они спали, мелко подергивая лапами. Рядом стояла плошка с рваным хлебом, вымоченным в подмерзшем жире.
Парень приложил к губам палец, глядя на Марка со смесью вины и озорства, и тот не мог не улыбнуться в ответ.
– Где их мать? – спросил он и присел на корточки.
– Сдохла, наверное, – прошептал гастат, – и вчера один тоже сдох. Они как проснутся, скулить начинают. – Он снова приложил палец к губам, а потом, будто вспомнив, с кем говорит, быстро уточнил: – Можно их оставить? Это не запрещено?
Марк поднялся.
– Их надо кормить молоком, – он кивнул на миску с темнеющим в жире хлебом, – такой едой ты убьешь их вернее голода. Отнеси в хлев к козам. – Придирчиво оглядев гастата, он одернул на нем доспех. – И приведи себя в порядок, солдат.
– Виноват, трибун. Будет так!
Оставив мальчишку возиться со щенками, Марк вернулся к ящикам. Щит все еще лежал там, поблескивая в пятнах масла. Он машинально провел тряпкой по поверхности, стирая остатки полироли.
В памяти всплыл Гней Селорий – его первый наставник. Стратег, порядочный человек, жесткий командир. Он запрещал все личное: никакой дружбы между солдатами, никаких баб из местных, никаких зверей. Даже письма от жен и матерей были под запретом. Селорий полагал, что все это делает армию мягкотелой, слабой и трусливой.
Какое-то время Марк горячо верил ему и следовал его взглядам. А потом вырос. И часто вспоминал, как сам еще гастатом прятал на складе только что родившую кошку. А потом, в бою, думал о том, что, если отступить на шаг, если проиграть, Орда хлынет в лагерь и сожжет его вместе с еще не открывшими глаза котятами. От этих мыслей он дрался яростнее и не щадил себя. Селорий был отличным командиром, но, лишая солдат привязанностей, ошибался. Воин, которому есть что терять – пусть даже это крохотное бесполезное животное, а не человек, – дерется отчаяннее.
Позади скрипнула дверь. Марк обернулся. В проеме показалась взъерошенная голова Серина Ликула.
– Проконсул прибыл, трибун.
– Отлично. – Марк закинул щит на спину и поднял с земли шлем. – Объявляй построение.
* * *
Порывистый ветер бил в лицо – резкий, злой, с мелким ледяным крошевом. Он драл полы плащей, трепал перья на шлемах и вихрил по претории снежную пыль, которая цеплялась к сапогам и доспехам. Багровые знамена, развеваясь на штандартах, похрустывали от мороза. Несколько дней назад зима вошла в полную силу, и Марк был этому даже рад. Мороз с непринужденной легкостью навел в лагере порядок. Снег заполнил выбоины в дорогах, укрыл подтаявшую грязную кашу. Теперь утоптанная претория блестела белизной. Каменная крошка, которой засыпали лед, вмерзла в него за ночь, и толку от нее уже не было – и это тоже было хорошо.
Марк прошел мимо шеренг. Лица легионеров румянились, дыхание поднималось паром. Броня топорщилась поверх плотных туник, поножи туго обхватывали икры, обмотанные шерстяными бинтами. Шлем холодил щеки и самому Марку. Он, как и все, был в полном облачении. Щит оттягивал плечо – спина расправлялась, горловая броня
