населения известие о прибытии донка Намира с Наследником и его Матерью дошло в форме сообщения о том, что Великий донк решил наконец жениться и теперь прибывает то ли с невестой, то ли уже с женой, а также и с наследником. Это последнее обстоятельство никого в городе не смущало, потому что в донкалате Плонт, где с рождением детей всегда было не очень-то ладно (сказывался, надо думать, высокий радиационный уровень, неизбежный при таких залежах и разработках радионуклидов), усыновление или удочерение детей, привезенных из более благополучных в этом смысле мест планеты, было делом обычным и даже почетным. И сейчас то, что сам Великий донк привез из столицы не только жену, но и ребенка, делало главу донкалата более близким для его подданных, показывая, что и ему ничто человеческое не чуждо и у него есть обычные потребности и слабости – ну и тому подобное. Хотя всем давно было известно, что по женской линии слабости Великого донка были, так сказать, весьма сильными, и не одна плонтская девица могла бы многое рассказать об этом – это как-то не принималось в расчет. Все искренне жалели о вдовстве своего повелителя и о его бездетности, и сейчас большинство подданных, надо полагать, радовались совершенно искренне и как-то не думали о том, что приезд супруги и ребенка намного увеличит расходы дворца, а оплачивать их придется, как всегда, самим налогоплательщикам. Но об этом они успеют еще подумать завтра – и во все предстоящие дни.
Поэтому и по дороге, и позже, на улицах, ярко освещенных (поскольку Плонт, единственный из донкалатов, не переживал никаких энергетических затруднений: станция уцелела, а топливо было свое), и донка Намира, и Лезу с ребенком приветствовали горячо и искренне. А когда машины остановились перед дворцом и приехавшие вышли, их прямо-таки забросали цветами и оглушили радостными криками.
Такое Леза переживала впервые в жизни. Даже в мечтах ее не бывало ничего подобного. И когда она ступила на расстеленный перед машиной ковер и донк Намир, взяв под руку, медленно и торжественно повел ее по лестнице, широкой и пологой, к гостеприимно распахнутым дверям, а слуги, стоявшие от входа до машины, почтительно склонялись и негромко, вполголоса произносили пожелания счастья и долгого века (хотя такое и не предусматривалось ритуалом, но, видно, с первого взгляда молодая женщина уж очень им понравилась – или они хотели, чтобы понравилась), и когда дом обдал ее теплом и музыкой – у нее от счастья закружилась голова, и преследовавшее всю дорогу сожаление о том, что Ур Сюта больше с нею не было, как-то рассеялось, почти не оставив следа. Она даже не поняла, но просто почувствовала, что предложенное ей Великим донком Намиром было куда важнее, сладостнее и надежнее, чем даже хороший партнер по кровати.
А еще более она убедилась в этом, когда, после того как ей были указаны покои, в которых ей впредь следовало жить (а они были, кстати сказать, роскошнее, намного роскошнее тех, в которых обитала Ястра в Жилище Власти и которые Лезе удалось увидеть во время визита, закончившегося ее арестом), Наследник был уложен в постельку и оставлен на попечение целой толпы нянюшек и докторов. Донк Намир приказал челяди оставить их вдвоем в Малом рыцарском зале перед ярко горевшим камином и, почтительно пригласив ее присесть, повел не откладывая разговор о будущем – ближайшем и более отдаленном.
– Мать Наследника и моя прекрасная властительница, – сказал он ей негромким, но весьма проникновенным голосом. – В этом доме, в этом городе, в этом донкалате я – полновластный хозяин по праву рождения и по праву признания. Вы могли убедиться в этом уже по дороге сюда. И если вы согласитесь – вы будете не менее полновластной хозяйкой всего этого, а ваш сын впоследствии с полным на то правом займет мое место. Поверьте мне: повелевать донкалатом Плонт – не самая худшая судьба. Я бы сказал – одна из лучших, вообще мыслимых в этом мире. Вы согласны?
Не сводя с него глаз, продолжая удивляться повороту своей жизни, она лишь безмолвно кивнула.
– Я очень рад. Но все это – как я уже давал вам понять – не цель, но всего лишь исходная точка. Это – то, что у нас уже есть. Но может быть – и будет – намного больше.
Леза поняла, что имел в виду Намир. Он же с удовольствием заметил, каким жарким пламенем вспыхнули ее глаза – и вовсе не потому, что огонь камина отразился в них.
– Я хочу, чтобы вы сразу поняли меня, – продолжал донк. – У вашего сына есть законное право на Ассарт. Но право – ничто, если оно не поддерживается силой. Вы спросите: на какие же силы рассчитываю я – и может рассчитывать, следовательно, ваш сын? Говорю об этом сегодня и сейчас, несмотря на то что вы устали с дороги, потому, что не хочу, чтобы между нами оставались неясности. Уже в ближайшие часы и дни мне, но в первую очередь – вам придется принимать важные и бесповоротные решения. И необходимо, чтобы вы при этом располагали знанием всех обстоятельств.
Она почувствовала, что тут ей нужно улыбнуться – нежно и благодарно. И это удалось ей без труда – потому что сейчас она была и в самом деле исполнена благодарности, а значит, и нежности.
– Я не устала, донк Намир, – сказала Леза при этом.
– В таком случае я продолжу. Мои планы таковы: я не намерен немедленно выступать, чтобы ввязаться в драку между войском Предводителя Армад, столь гнусно обходившегося с вами…
Она подняла ладонь, как бы отвергая не названное, но, наверное, подразумевавшееся:
– Он не пытался сблизиться со мною, донк Намир. А если бы – я не осталась бы в живых!
(Самое смешное – то, что, произнося это, она была совершенно искренней. Она не помнила, сколько солдат успело использовать ее как подстилку, но сейчас их для нее просто не существовало. Они ведь, строго говоря, даже не были людьми, и это было все равно что укусы бродячих собак, от которых не удалось увернуться. Людьми были Изар, Предводитель Армад, донк Намир, ну – еще Миграт, пожалуй. Даже Хен Гота, историка, нельзя было с уверенностью отнести к настоящим людям…
Ну а Ур Сют?
Нет, разумеется – нет. Тоже животное. Пусть и приятное…)
И она закончила высказывать свою мысль совершенно уверенно:
– Чтобы у вас не возникало лишних сомнений, скажу вам прямо и совершенно откровенно: да, я в своей жизни была
