он опустил голову, искоса наблюдая за талорской компанией. Ему стало любопытно. То, как интерпретируют события люди, зачастую куда важнее того, как все есть на самом деле. У народа своя правда.
– Ага, переговоры. И морозит он нас, потому что переговоры шибко успешные. – Тамьян попробовал один из каштанов на зуб и неудовлетворенно поморщился. – В плену он, пытают его.
Талорка уперлась локтем в невысокое каменное ограждение. Лица ее Луций не видел, зато сарказм в голосе распознал без труда.
– Проводника пытают? Тебе мозги отморозило, Тамьян? Если бы его пытали, мы бы все тут концы отдали, и в первую очередь пытари.
– У тебя есть версии лучше, Санна?
– Как насчет версии «это не твое собачье дело»? – огрызнулась она. – Айлан сказал, эдесцев не трогать – значит, не трогай. Мне жизнь дорога. Тебе твоя надоела – сходи спроси у Аэда, что за дела у него с Хозяином Мерзлоты.
Ройс опасливо покосился в сторону дальнего коридора.
– Он, говорят, сжег кого-то сегодня.
– Даллаха? – уточнил Тамьян.
– Да нет, дубина! – скривился Ройс, а потом, подумав, пожал плечами. – А может, и да. Сегодня теплее, вдруг и правда помер.
– А может, он вон там и сидит? – Санна иронично хмыкнула, очевидно, махнув в сторону очага Луция. – Было бы забавно.
– Этот заморыш? – Тамьян бесцеремонно окинул Луция оценивающим взглядом. – Если он Даллах, то я Каган.
Заморыш. Да, пожалуй, правильное описание. И все равно оно бороздой прошлось по сердцу. Луций задержал дыхание, чтобы вернуть контроль над собой. Ему вдруг остро захотелось остаться в одиночестве. Абсолютном одиночестве, без единой живой души рядом. Из оцепенения его вырвало частое дыхание Талии. Она еще глубже вонзила ногти в его руку.
– Не надо, Эдера. Идем отсюда.
– Служка, наверное. Застудился рядом с Даллахом, – задумчиво протянул Ройс и сочувственно вздохнул: – Бедолага.
Луций сжал кулак, переломив деревянную ложку в ладони.
Суп в его плошке покрылся коркой льда. Внезапно накатившая злость разбудила холод – он комом собрался в груди, рвался наружу, распирая тело. Больно. Физически больно. Луций выронил миску и, пошатываясь, поднялся, стиснув ткань покрывала у груди.
– Выведи меня, – проговорил он почти беззвучно, не глядя на Талию, – на поверхность. Быстро.
Дело было плохо, и Талия это поняла. Она кивнула и потащила его за собой. Оглядевшись, нырнула в один из коридоров, не выпуская его руки. Луций не запоминал повороты. Спотыкался, падал, захлебывался сбившимся дыханием. Все, о чем он думал, – это как все слабее чувствовалось тепло пальцев Талии на его руке. Холод колол его, мстил за сдержанность, обжигал кожу, ширился и давил изнутри. В висках пульсировали молотящие удары.
Протащив его по нескольким коридорам почти волоком, Талия толкнула его к длинной лестнице, ведущей наверх. Она с трудом разжала обмороженные пальцы и крикнула что-то щуплому пареньку, который дремал у каменного люка. Всполошившись, тот сдвинул плиту, и Талия с силой вытолкала Луция прочь из пещер.
– Я приведу его! – крикнула она.
– Нет! – начал было Луций, но не успел.
Люк захлопнулся.
Стужа вырвалась на свободу – и не было в жизни Луция Эдеры ничего слаще этого чувства.
Мир сместился на полшага в сторону. Он стал легче, как будто воздух перестал давить на кожу. Время стало шелковым, пространство – бархатным, а сердце забилось не в груди, а повсюду сразу. Реальность наконец сложилась правильно, будто раньше всегда была надета наизнанку. Все было можно, и ничего взамен не требовалось. Жгучий холод взмыл вверх к низкому беззвездному небу – и его распоротая ткань разразилось плотным, вязким снегопадом.
Луций был в темноте ночи один.
Он побрел прочь, не разбирая дороги. Наст приятно хрустел под ногами. Ступни чувствовали, как сминаются тонкие пластинки льда. Луций поднял лицо к ослепшему от снега небу. Снежинки оседали на коже – и не таяли.
Он не чувствовал холода. Он был холодом. Вьюга была с ним ласкова, вилась вокруг поземкой, трепетала во мгле и искрилась в свете появившейся вдруг на небе луны. Только сухой воздух царапал горло, возвращая надсадный кашель. Луций остановился, не пройдя и сотни футов, и прижал ладонь к шее. Кровь, выступившая на свежих бинтах, успела заледенеть. Луций закрыл глаза и напрягся всем телом, сдерживая приступы, чтобы не слышать собственный лающий хрип.
Бедолага.
Его оскорбляли всю жизнь. Сравнивали со всеми возможными неприглядными зверями и насекомыми. Да что уж там, его собственная фамилия стала ругательством. Луций был глух к чужой ненависти и даже научился получать от нее удовольствие. Он мог придумать тысячу способов, как талорцы прошлись бы по его происхождению, акценту и статусу. Его могли назвать здесь эдесским выблядком, косноязычным заикой, да хоть рабом хана. Но не бедолагой.
Жалость была отвратительной. Она заползала под броню и била по и без того израненной коже. Луций тихо зарычал. Пятый подхватил его злость и возликовал. Ударил всерьез. Задрожала и треснула под ногами земля. Ожесточенным морозом зазвенел воздух. Снегопад иссяк. Небо вмиг очистилось, и на небе вспыхнула яркая россыпь звезд. Чернота озарилась нежным зеленоватым сиянием. Его эфемерные лучи переливались, озаряя небо то розовыми, то желтоватыми всполохами. Пораженный, Луций замер. Запрокинув голову, он смотрел на горящее небо. Слезы и восторг сдавливали горло. Луций вытянул руку вверх и бессильно царапнул воздух. Звезды и снег искрились серебром, а не золотом.
Тавро Сновидений на загривке мягко запульсировало. Тит Корвин забыл о нем, а сны… сны всегда сбывались, к добру или к худу.
Тихий хруст шагов заставил Луция очнуться.
– Все-таки сбежал.
Луций покачал головой. Никуда он не бежал. Он все отдал, чтобы оказаться здесь.
– Я больше не маг, – не оборачиваясь проговорил он, – я не могу создавать печати. Не могу исцелить себя. Не могу изменить лицо, чтобы меня не узнали. Не могу даже свет зажечь. Мне нужно огниво. Надо учиться им пользоваться.
Огонь вспыхнул перед ним, жадно ловя белыми языками редкие снежинки.
– Мне жаль.
– Не о чем жалеть, – Луций зажмурился. Свет резал глаза, и от этого в носу снова защипало. – Этой магии вообще не должно было существовать. Она порочна, она идет против природы и…
– Она была красивой. Ты не знал ее изнанки и любил ее.
Луций стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти, а мерзкий всхлип все равно сорвался с губ.
– Зачем ты это делаешь?
– Затем, что ты отказываешься. Ты уже все сделал правильно, Эдера. Ты утратил магию. Ты можешь горевать о ней.
– Прекрати! – Луций спиной чувствовал взгляд Орхо. – Не надо меня жалеть, не надо за меня мстить, не надо меня выхаживать, это…
