class="p1">Он осекся и не смог произнести это слово. Унизительно.
Тело восстановится. Ему больше незачем прятать лицо. Свет… он научится пользоваться этим сраным огнивом. Быть ренегатом и плебеем, лишиться статуса и магии, заходиться в кашле при каждом неловком вдохе – пережить можно все. Только не жалость к себе.
Он провел рукой по лицу, стирая слезы, и услышал за спиной шорох свежего снега.
– Когда они принесли тебя, ты пах падалью. Ты был заживо гниющим куском мяса, и о том, что ты еще жив, говорили лишь предсмертные судороги, – голос Орхо звучал глухо, – а я ничего не мог сделать. Я не жалею тебя, Эдера. Ты справился со всем. А вот я устал не справляться. Если тебе не нужна жалость, отдай ее мне.
Луций обернулся.
Он осторожно провел большим пальцем по застывшей горькой складке в уголке рта Орхо, всмотрелся в его лицо. Тот словно хотел улыбнуться, но забыл, как это делается. Стоял на ногах только потому, что так было нужно.
«Твоего бешеного пса уже убили, Эдера».
Жалость, сперва робкая и неумелая, медленно растекалась под кожей щемящим теплом.
– Так когда ты в последний раз спал?
Орхо уткнулся лбом в его плечо.
– В Эдесе. Привык следить, дышишь ли ты.
– Дышу, – Луций подул ему в висок. – Пока выходит плохо, но это временно. Просто прибавилась пара новых шрамов. И голос паршивый.
– Отличный голос.
– Как скажешь.
– Я не лгал тебе, Эдера, – помолчав, вздохнул Орхо. – Скрывал, недоговаривал – у меня были причины. Но…
– Я знаю, – оборвал его Луций, – ты ужасный лжец. Я догадался, что ты талорец, понял, что ты хан. Заметил бы и то, что ты проводник, если бы знал, на что смотреть.
– Ты останешься?
– Не надейся, рабом я тебе не стану, – Луций ухмыльнулся. – Я Даллах, в конце концов, мне по статусу не положено. Наймешь меня на службу, сделаешь советником. Кумовство и протекционизм. Не я первый, не я последний. Еще посмотрим, чья тут выгода.
– Язва.
– Скучал?
Орхо рассмеялся и устало растер лицо ладонью, а потом вдруг замер и втянул носом воздух, виновато поморщившись.
– Есть еще кое-что, что нам стоит обсудить…
– Потом. Обсудим потом, – остановил его Луций, сам с трудом веря своим словам. Любопытство, которое вело и глодало его всю жизнь, едва не прикончило, сейчас только вяло шевельнулось в груди и отступило. – Сейчас ты должен отоспаться.
Орхо сделал было вдох, чтобы возразить, но потом измученно кивнул и снова склонил голову на плечо Луция.
– Как хозяин прикажет. Займу твою кровать.
5. Бремя доказательства
Скрежет металла по камню раздробил тишину. Луций поморщился и бросил взгляд на Орхо. Тот даже не вздрогнул. Спал глубоко и спокойно, спрятав лицо в подушку. Удивительная способность, которую Луций заметил еще в Эдесе – Орхо избирательно игнорировал во сне все, что казалось ему неважным, и при этом чутко вскидывался от изменившегося пульса Луция, когда того одолевали кошмары.
Улыбнувшись своим мыслям, Луций с трудом приподнял над полом громоздкое зеркало в кованой раме и привалил его к стене, а потом уселся на пол, чтобы отдышаться.
Сам он спал недолго. Тело пресытилось двумя неделями беспамятства и требовало каких-нибудь действий. Кое-как размявшись, Луций вышел в коридор и поймал мальчишку-прислужника. Он потребовал, чтобы тот принес ему зеркало, свежей воды, смену одежды и завтрак.
Если слуга и удивился южанину, распоряжающемуся в талорском лагере как у себя дома, то вида не подал, и спустя какое-то время Луций получил все, что хотел. Пускать мальчишку в комнату он не стал. От порога он перенес все так ему необходимые предметы самостоятельно. Вчера он услышал достаточно, чтобы понимать: слухи среди талорцев цветут не хуже, чем в Республике. Не стоило показываться людям в таком пришибленном виде. Плохо для репутации.
Успокоив дыхание, Луций выпрямился и наконец рискнул взглянуть на свое отражение.
На удивление выглядел он далеко не так скверно, как рисовало его воображение. Последний раз Луций видел свое отражение в душном и захламленном особняке Марка Центо. Ожидая казни, он бродил по выделенным ему покоям и то и дело оказывался перед зеркалом. Тогда он напоминал себе куклу с мертвыми глазами и восковой кожей. Сейчас же на него смотрел вполне живой человек. Бодрый – пожалуй, даже излишне, – помятый и отощавший. Луций вздохнул, с досадой разглядывая заострившиеся ключицы. Все мясо, которое он так старательно растил тренировками с Терцием, кануло в небытие.
Он умыл лицо, побрился и собрал отросшие почти до лопаток волосы в подобие пучка, перемотав его льняным бинтом. Кривясь от боли, принялся самостоятельно менять повязку на шее. Бурой жижи было меньше, чем накануне. Маленькие улучшения напоминали, что слабость не вечна. Луций выздоравливал. Медленнее, чем хотелось, но быстрее, чем ожидалось.
Приободренный этими мыслями, он втер мазь в рубцы, до которых смог дотянуться и, стиснув зубы, растянул неподатливую кожу. Переоделся – слуга приволок ему широкие штаны, которые длинными лентами перевязывались под икрами, халат с глубокими карманами, рубаху и сапоги из мягких кожаных лент.
Луций снова придирчиво осмотрел свое отражение и усмехнулся. На нем была простая одежда. Плебейская, если можно так сказать о простолюдинах Тала, – окрашенная дубом и железом в немаркий черный цвет. Только он и грубоватое крапивное волокно отличали облачение Луция от одежды хана. Халат Аэда из изумрудного шелка с золотой нитью и широкий кожаный пояс с искусным тиснением и нефритовыми вставками грудой валялись возле кровати. Штаны его с замысловатой вышивкой вдоль швов были сделаны из умягченного льна. Покрой был тот же. В таком одеянии можно легко броситься в бой, не запутавшись в собственном подоле. По чему Луций точно скучать не собирался, так это по проклятым тогам.
Пока он возился, ячневая каша с ягодами успела остыть. Взявшись за тарелку, Луций привычно надрезал воздух пальцем, намереваясь расчертить греющую печать – и раздраженно щелкнул ногтями. Печать. Конечно. Он быстро отставил тарелку, чувствуя, как, реагируя на его досаду, по рукам бежит холод, и сжал кулаки.
Интересно, как много времени ему потребуется, чтобы привыкнуть к своей… немощи? Ни печатей, ни способности греть еду в ладони, как делал вчера талорец с каштанами. Зато Луций мог проморозить ее. И того, кто ее приготовил. И землю, на которой вырос ячмень, из которой эту кашу сделали. Это была не слишком полезная в быту способность, но… чем богаты.
Он поморщился и съел завтрак так. По крайней мере, прохладная каша не раздражала саднящее горло – но вот вкус ее от этого не
