слабое дрожание пальцев выдавало в ней жизнь.
— Д-да… — прошептала она, и это прозвучало глухо и безнадёжно.
Мелисса сжала губы, её взгляд стал твёрже, но в нём читалась неподдельная тревога.
— Что случилось? Бернар… он сам не свой. Расскажи мне всё.
Талли отвела взгляд в сторону, её губы на мгновение сжались в тонкую, упрямую ниточку, а брови сдвинулись к переносице, образуя глубокую складку. Плечи её напряглись, пальцы сами собой впились в мокрый подол рубахи, сминая ткань в тугой комок. Она сделала короткий, прерывистый вдох, набираясь смелости, и произнесла:
— Я хочу уйти.
Слова повисли в воздухе. Мелисса моргнула, пытаясь осознать, правильно ли расслышала. Казалось, комната на мгновение замерла, и даже звуки из-за двери ванной стихли.
Талли и сама, казалось, была ошеломлена собственными словами — они вырвались наружу без разрешения, без обдумывания, прорвав плотину молчания. Но почти сразу же её глаза наполнились влагой, и по бледным щекам покатились первые слёзы.
— Талли… — прошептала Мелисса растерянно, инстинктивно протянув руку, чтобы утешить, но подруга отпрянула.
Ещё одна слеза, потом другая, проложили мокрые дорожки по её лицу.
— Да что с вами происходит… — голос её дрогнул и ослаб, стал тихим и бессильным, она медленно покачала головой, её пальцы непроизвольно впились в мокрую ткань на плече подруги, цепляясь за неё, как за якорь, — куда ты хочешь уйти?.. Только не говори мне, что…
— Д-да… — Талли всхлипнула, её горло сжал тугой, болезненный спазм, но она заставила себя говорить дальше, сквозь слёзы, — я хочу покинуть Север.
Слова прозвучали хрипло, сдавленно, но пугающе чётко.
— Когда пройдёт коронация… отпусти меня. Прошу.
Она закрыла глаза, и тогда слёзы хлынули с новой силой, потоком стекая по лицу, с подбородка, с шеи, падая на пол.
Мелисса замерла. Она смотрела на подругу, не в силах сделать вдох, секунды тянулись, как часы, она чувствовала, как почва уходит из-под её ног, а мир рушится на куски.
«Нет…»
Это было единственной мыслью. Она отшатнулась, почувствовав, как сердце сжимается в груди мучительной болью, казалось, ей воткнули нож в спину и медленно, с наслаждением провернули лезвие.
— Почему?.. — выдохнула она, едва шевеля онемевшими губами.
Девушка резко вскинула на неё взгляд, и сквозь пелену слёз в её воспалённых глазах вдруг вспыхнула злость.
— Я не хочу так больше жить! — вырвалось у неё, и её голос, дрожащий от нахлынувших эмоций, прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты, — убийства — это не моё! Как вы все не понимаете?!
Её пальцы с такой силой впились в ладони, что на коже выступили красные полумесяцы.
— Я хочу простой, спокойной жизни… где-нибудь далеко отсюда… вдали от Севера… от хаоса…
Голос её срывался, но в нём была такая искренняя боль, что слова обжигали сильнее крика.
— и от вас…
Каждое слово било Мелиссу по сердцу, точно удар хлыста, но последние два — «и от вас» — вонзились в самое нутро. В груди что-то оборвалось, она физически ощутила, как рушится всё, что было для неё опорой. Сглотнуть ком в горле было почти невозможно, губы предательски задрожали, но она стиснула зубы и не позволила себе ни звука. В глазах что-то погасло, уступив место пустоте и горькому пониманию.
«Сначала мать, теперь Талли, Бернар сломлен… Они уходят, и никакая сила не может удержать их.»
Остаться одной. Возможно, это и есть её истинный
