удел. Удел королевы: быть одинокой на вершине, пожертвовать всем ради долга и в итоге потерять всех, кто по-настоящему дорог.
Горькая, кривая усмешка тронула её губы, и она с трудом проглотила подступившую горечь. Теперь она понимала свою мать — все те холодные наставления, отстранённый взгляд, строгость… всё это было не от отсутствия любви, это была броня, броня против этой невыносимой боли. Она медленно сжала пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Когда она заговорила, её голос прозвучал глухо, хрипло:
— Талли… Я услышала тебя.
Она сделала шаг вперёд и положила ладонь на её плечо, чувствуя под пальцами влажную, холодную ткань и напряжённые мышцы.
— Мы обязательно поговорим об этом… после коронации. Хорошо?
Талли замерла, её плечи наконец расслабились, слёзы иссякли. Она услышала то, чего так отчаянно ждала, и с её души свалился тяжеленный камень, годами давивший на неё. Но вместе с облегчением пришла и вина, что тут же улеглась на сердце. Она посмотрела на Мелиссу: лицо подруги было непроницаемым, ни один мускул не дрогнул, но в её глазах стояла такая немая, пронзительная боль, что у неё внутри всё перевернулось. Она с трудом сглотнула. Да, это причиняло боль им обеим, но продолжать жить чужой жизнью, подавляя себя, она больше не могла.
Собравшись с духом, она начала свой рассказ. Говорила быстро, перебирая события этого бесконечного дня. Рассказала о Саймоне, как они нашли его истекающего кровью. О незнакомке, Астре, которая умерла у неё на руках, успев прошептать всего несколько слов. Сначала её повествование было отстранённым, почти бесчувственным, будто она пересказывала сюжет прочитанной книги. Но когда слова начали складываться в ужасающую картину, в голосе проскользнула дрожь. Она не знала всех деталей, но и тех обрывков хватило, чтобы понять: случилось нечто чудовищное.
С каждой новой фразой лицо Мелиссы становилось мрачнее и суровее. Губы сжались в тонкую белую ниточку. Взгляд, сначала полный тревоги, стал тяжёлым, отрешённым, а затем и вовсе опустел, уставившись в одну точку где-то позади Талли.
«Это моя вина.»
Она сжала пальцы в кулак, ногти впились в кожу ладоней — она не уберегла их, не предусмотрела этот ход, не разглядела ловушку под ногами, пока враги не спровоцировали Бернара, не толкнули его за грань. Девушка тяжело сглотнула ком, вставший в горле, но взгляд её оставался застывшим.
Талли замолчала, и в комнате повисла тишина. Её тревожный, полный вопросов взгляд метнулся к двери ванной, за которой скрылся Бернар. Она не произнесла ни слова, но Мелисса и так всё поняла. Она мягко коснулась её плеча и тихо, почти беззвучно, выдохнула:
— Иди.
Девушка замерла на мгновение, словно не веря, что её так легко отпускают, но Мелисса кивнула снова, и в её глазах, несмотря на боль, читалась решимость:
— Помоги ему… А мне нужно всё обдумать…
Она развернулась и медленно направилась к выходу на балкон. Хоть она и держала голову высоко, её плечи бессильно поникли под невидимой тяжестью, кончики пальцев слегка подрагивали. Талли смотрела ей вслед, сжимая в кулаке комок собственной рубахи, но не сказала больше ни слова, затем, сделав глубокий вдох, решительно
