фыркнула. – Песни поёте?
– Не только, – сдержанно ответил он. – Игры и мы любим, но в большинстве случаев настоящие, живые, без… э-э, симуляции.
– Скучные вы люди. – Она заметила сдвинувшиеся брови Ясена, поспешила загладить резкость, дотронулась до его локтя. – Хотя я всего не знаю, конечно. Как-нибудь доберусь до ваших краёв, посмотрю. Что тебе ещё показать?
Ясен поискал глазами Расий, но тот уже ушёл так далеко, что свет его не достигал города. Стемнело.
– Твой отец говорил, что Расий… э-э, Вайтлайн – это пульсация электрического поля.
– Да, существует такая гипотеза. Кстати, ты начал говорить о какой-то идее: «У меня есть…» – когда пришел Мори. Что за идея?
– Да так, ничего серьёзного, – пробормотал он.
– Что тебя интересует конкретно? Зачем ты завёл разговор о Вайтлайне?
– Твой отец говорил о резервации.
– Ну да, он и его друзья уверены, что всех проигравших в прошлой Игре, то есть всех, кто жил в Метагалактике, поместили на равнину как в резервацию.
– Мой отец уверен, что Великая Равнина – квазиустойчивый и квазибесконечный объект, замкнутый сам на себя.
Истома с любопытством посмотрела на собеседника.
– Ты знаешь такие вещи?
Ясен с трудом сдержался, чтобы не ляпнуть что-нибудь обидное.
– Я окончил гимнасию и универ.
– Это серьёзно.
Он решил не обращать внимания на скрытые подколки в речи девушки. Она привыкла верховодить во всех делах и ревновала землянина к его успехам, не осознавая этого.
– Я изучал космологию нашей Метавселенной со времён Конструкторов и до Катастрофы и Падения включительно.
– Вселенная родилась в результате фейерверка, – фыркнула Истома, оценила ошеломление, вызванное у собеседника этим заявлением, засмеялась и добавила: – В прошлые времена, в двадцатом и двадцать первом веках, существовала традиция запускать в праздники фейерверки. Вот кто-то из Игроков и запустил одну такую фиговину. Не бери в голову, я пошутила. А вообще тема интересная. Я сама с удовольствием изучала физику вселенной до Катастрофы и после. Когда в нашем Метагалактическом домене проросли нагуали, в звёздах прекратились термоядерные реакции.
– Ну да, – скептически хмыкнул Ясен.
– Ты не знал? Была даже разработана теория метастабильных переходов: звёзды продолжали светить только потому, что внутри них размерность пространства увеличилась, стала больше трёхмерной. Разница в мерности и привела к выделению прежних объёмов энергии, хотя спектр при этом чуть-чуть изменился. Ну, а после Падения ты сам видишь, где мы живём и что освещает Великую Равнину вместо солнца и звёзд. Но об этом тебе лучше поговорить с кем-нибудь из наших разидеев, с Алонсо, к примеру.
– С кем? – не понял Ясен.
– Мужчины у нас заняты в основном в сфере обслуживания населения империи, но есть и технари, решающие инженерные задачи, и строители, и разидеи – то есть разработчики идей. Алонсо – один из них, он физик-математик, занимается теорией разумогенеза и поиском выхода из резервации. Приедем в столицу, я тебя познакомлю.
– Буду благодарен.
– Лишь бы крыша не поехала, Алонсо любит абстрактные теории.
Помолчали, разглядывая редкие рекламные светокомпозиции над зданиями города и вслушиваясь в долетавшие какофонические музыкальные «смеси».
– Не понимаю, – признался вдруг Ясен.
– Почему мы такие? – улыбнулась Истома.
– Нет, зачем отцу понадобилось затевать обустройство посольства. Мы живём в глубоком патриархальном прошлом, техникой почти не пользуемся, община с трудом приходит в себя после переселения с Зем-Горы, как и другие общины, улусы, демократоны и универады. Мы ничего не можем дать вашей империи.
– Я тоже не понимаю, но пусть философией занимаются те, кому положено. У нас есть конкретная задача – дойти до планетоид-горы кайманолюдей и найти их спейсер-псевр.
– А дальше?
– Что дальше? Ты сын Предтечи или погулять вышел? Махнём в космос, проломим потенциальный барьер Равнины и вернёмся в нормальную Вселенную.
– Нормальную, – усмехнулся он.
– Ты против?
– Да нет. – Ясен подумал и досадливо признался: – Только мне не хочется быть сыном Предтечи.
– Здрасьте вам. – На лице Истомы отразилось странное переживание: любопытство пополам с недоверием. – А кем ты хочешь быть?
Он помолчал, насупившись.
– Не знаю. Меня зовут Ясен.
– Папан утверждает, что ты – наша надежда на выход из тупика, куда нас зашвырнули амбиции Геи-Игрока.
Ясен почувствовал, что его дразнят, насупился.
– Мне об этом ничего не известно.
– Зато нам известно. – В голосе девушки зазвучали мяукающие интонации. – Может быть, тебе не хватает стимула?
– Какого стимула? – не понял он.
Девушка вдруг оказалась рядом, обхватила шею руками, прижалась всем телом. Глаза её подёрнулись поволокой.
– Я не могу заменить этот стимул?
– Что ты делаешь? – пробормотал Ясен, не решаясь ни оттолкнуть дочь Милича, ни прижать к себе.
– Я пытаюсь понять твоё мужское начало.
– Н-не надо…
– Почему?
– У нас так… не принято.
– А как у вас принято?
Их губы почти соприкоснулись, и Ясен едва выговорил:
– По… любви.
Истома засмеялась, поцеловала в губы, так что его бросило в жар, разомкнула объятия.
