Он снова будет двигаться. Он пока не стал камнем. С ним еще не покончено.
Шпат прослезился от благодарности, но слишком устал – и говорить, и шевелиться. По венам растекался алкагест, отгоняя паралич. Иногда и каменный человек может отдохнуть неподвижно. Теперь легче легкого прикрыть глаза, они больше не открыты намертво, и легко быть убаюканным в сон под ласковый бормоток подруги…
Допреж града сего было море, а в море был Тот, Кто Родит. И народ равнин приходил к морю, и вестники его слыхали глас Того, Кто Родит, и толковали народу равнин о славе Его, и учили их поклоняться Ему. У берега разбили они шатры и возвели посредь руин первый храм. И Тот, Кто Родит, послал из моря благих зверей Своих поглощать мертвых с равнин, дабы души их могли сойти к Нему и обитать с Ним внизу во славе вечно. Возрадовался народ равнин и даровал мертвых своих зверям тем, и уплывали звери обратно к чертогу Его.
И стали шатры селением на руинах, а селение стало городом новым, и народ равнин стал народом города, и возрастало число их, покуда стало не счесть его. И благие звери тоже становились тучны и мощны, ибо все те, кто умирал в граде сем, бывали дарованы им.
Тогда глад пришел в город, и лед сковал залив, и урожай на землях окрест увядал и обращался во прах.
Голодны были люди и поели животных на полях своих.
Затем поели они животных на улицах своих.
Затем согрешили они против Того, Кто Родит, и нарушили рубеж храма, и убили зверей благих, и вкусили их святой плоти.
Рекли жрецы людям – как теперь души мертвых попадут к Богу, в водах живущему? Но отвечали люди – что нам мертвые? Коль не поели бы мы, и мы были бы мертвые.
И убили они жрецов, и поели их тоже.
И по-прежнему голодали люди, и многие умерли. Мертвые полонили улицы, ибо не стало больше зверей священных, кто унес бы их во глубины божии.
Мертвые полонили улицы, но были они бесприютны и бестелесны, ибо останки их поедены были теми людьми, кто уцелел.
И народ града сего пришел в упадок, и стал народом могил, и малым было число их.
Чрез замерзшее море пришел новый народ, народ льда, и явились они в город и сказали: услышьте, велик град сей, но пуст. Покинуты даже храмы его. Отныне нам обитать здесь, и искать прибежище от холода, и возводить здесь церкви богам нашим.
Там, где отступился народ могил, вынес тяготы народ льда и пред холодом выстоял. Но умерли многие и средь них тоже, и тела их поместили в могилы по обычаю их. И народ могил похищал те тела и поедал их.
И так народ льда и народ могил пережили зиму.
Когда же растаял лед, стал тогда народ льда народом города, а народ могил стал упырями. Ибо также были они, на лад свой, народом города.
И вот так в Гвердоне появились упыри.
Глава 2
– Просыпайся.
Тычки каменных пальцев пробудили ее. Кари открыла глаза, глядя в небесную синь. Слышался плеск воды. Она села, поморщилась – ныли плечи. Кто-то перевязал и замотал рану от ножа, которой наградил ее сальник.
Тонкая работа, Шпат бы не справился.
– Замучился ждать, пока ты проснешься, – сказал Шпат и пожал плечами. И двинулся по кругу в обход их островка.
Искусственный остров: каменная колонна посередине резервуара с водой; искусственное озеро в окружении высоких стен. Под открытым небом. Вода застойная и ржавая, где не сверкает радугой алхимических отходов. Камни облепила зеленая слизь. Оглядевшись, она замечает в стене железные ворота.
– Где мы?
– Без понятия. Наверно, в тюрьме для каменных людей. – Предусмотрительно. Шпат мог бы вынести эти ворота, но ему пришлось бы преодолеть воду, а он чересчур тяжел и не мог плавать, и какая тут глубина – неизвестно. А каменным людям все-таки надо дышать.
– Это остров Статуй? – Она слышала об острове каменных людей далеко в водах бухты, о поселении времен первого появления хвори в Гвердоне – туда изгоняли и оставляли окаменевать пострадавших. Она провела руками по лицу и телу – испугалась, не подхватила ли проклятие сама. Никаких каменных опухолей не нашла, зато на лице и ладонях дюжины болезненно щиплющих точек, как будто ее покусали огненные осы.
Шпат разрешил ее сомнения.
– Нет, пару минут назад я слыхал колокола Нищего Праведника, значит, мы где-то в верхней Мойке.
Кари вытянула руку.
– Поможешь встать?
Шпат не двинулся, лишь неодобрительно цокнул языком.
– Ладно, ладно. – К каменному человеку не прикоснись. В каждом городе, где она была, имелись свои правила и запреты, и чем быстрее ты их усвоишь, тем лучше. Хотя Кариллон родилась в Гвердоне, выросла она в деревне, вдалеке от хвори. Она осторожно поднялась, стараясь не опираться на раненую руку. – Как мы сюда попали?
– Меня поймал один ловец воров. Потом бросили на телегу и притащили сюда. – Он потянулся, каменные чешуйки царапнули друг о друга. – Тебя тоже поймали. Что с Крысом – не знаю.
– Ты им сказал, что мы не поджигали суд?
– Кому сказать-то? – поинтересовался Шпат. – Я и не видел-то никого, как очнулся.
Кари сложила ладони рупором и прокричала:
– Эй! Тюремщик! Мы проснулись, неси завтрак!
Шпат оценил положение солнца на небе:
– Поздновато завтракать.
– И обед! – крикнула Кари. Прошло немало времени с тех пор, как она ела трижды в день, и попытка пришлась бы кстати.
За стеной засмеялись, но никто не ответил. Кари опустилась на валун, наименее неудобный из прочих.
– Давай расскажем правду, как было, – предложила она. – Скажем, что дом поджигали не мы. Черт, мы с Крысом даже спасли из огня одного стражника.
– Но некоторые из охраны погибли.
– Так мы тут ни при чем! Ты же никого там не прибил?
– Пытался ударить ловца воров.
– Ты убегал, спасаясь из горящего здания, – сказала Кари. – И хватит уже ходить кругами!
– Не хватит, – возразил Шпат.
– В общем, мы суд не поджигали. Это был взрыв какой-то, может, алхимическая бомба. – Она повидала боевое оружие алхимиков в разных местах – пламя, что никогда не гаснет, животных, что раздувались в огромных монстров, режущий дым, заразный лед. Алхиморужие – главный товар, сбываемый Гвердоном.
– Но мы их грабили, – опустил плечи Шпат. – Отпираться бессмысленно.
– Тогда меня за это повесят, – сказала Кари. – А что делают с каменными людьми, сама не знаю.
Шпата не повесят – его шея в каменной броне, – но с него хватит и просто оставить его в покое. Не давайте ему алкагест – и он окаменеет, и это будет хуже виселицы. Умирать от жажды в каменной скорлупе живой могилы из самого себя. Все это у него еще впереди.
– Давай говорить буду я, – велел он. – Ты сиди молча. Братство нас отсюда вытащит.
– Я свою голову Хейнрейлу не заложу.
– До этого не дойдет. Тебе надо ему поверить. Поверить нам. – Он сказал «нам». Поверить Братству, которое его отец основал и ради которого умер. И он прав – неплохая вероятность, что Братство выкупит им свободу за взятку. Но тогда она задолжает Хейнрейлу еще больше, по гроб жизни окажется ему обязана.
– Идет оно все! – Кари выбросила руку, обводя илистое озерцо и глухие стены их тюрьмы под голым небом. – Не стану рисковать всем за гоблина этого членомордого. – Произнесла она это вполне громко, и кто бы ни был там за стеной, повеселился от ее слов изрядно. Кари повернула голову на хохот и заорала: – Я хочу говорить! Ну же, кто-нибудь!
– Ничего им не рассказывай, – настаивал Шпат.
В любом случае ответа не было. Вода прихлынула и выплеснула на их островок дохлую птицу. Шпат подопнул ее обратно в озеро ногой с окаменевшими пальцами, и тягучая слизь не спеша всосала трупик. Сердитая Кари сидела на валуне. Чесала шею, сильно раздраженная без своего привычного кулона. Швыряла в жижу булыжники. Да, терпение у Кари – не самая главная добродетель.
– Ты опять говорила во сне, – через несколько минут произнес он.
