class="p1">Я твоя Странница из дневника.
Наши миры, соприкоснувшись, заплывают туманом забвения и я, прочитала твой дневник. Верь каждому моему слову. Проживая в доме с химерами на крыше, а ещё про него говорят, что он бывшее посольство Испании в Эдинбурге, хочу сказать, что также воспитываю одна дочь.
Лорд Элдони, действительно подонок, подсыпавший в тот вечер в воду опиат! Но меня нашли родственники нашего отца — первого мужа матушки Варвары, виконты д' Блекур брат и сестра, они близнецы. Проживают на берегу залива, что находится напротив Порт-Глазго, я приложу тебе карту, медальон по которому тебя несомненно узнают и деньги на расходы. В Глазго есть пожилой испанец, дон Сантьяго, он держит стекольное производство, найди его. Он поможет проехать в Золотую долину.
Девочка моя, Я — это Ты, не сдавайся, прошу! Прими обязательно титул маркизы ди Роджадео. Я очень хочу обратной связи с тобой, если получится, ответь и вложи письмо в верхнее отделение этого стола'.
Я снимала с груди медальон, кольцо с рубинами и бриллиантами с безымянного пальца, жалости не было. Всё складывала в ящик стола. Открыв малый кабинет, достала из тайника английские фунты и кошель с моими инициалами.
Снова в стол.
— Мама, туман, он уже на дороге! Мама!
Сколько тревоги в этом голосе.
— Он клубится и очень странный, будто ищет кого-то.
— Карта!
Я чертила всё схематически, направляя стрелками дорогу девушки к замку. А после — сам замок!
«запомни, ты дочь виконта Андре Раймонда д’Блекур, важнее этого ничего нет»!
И снова открыв ящик, я вложила в него карту.
Раздался вой голодных портовых псов и Аннушка в дикой панике, соскочив со стула, подлетев ко мне клещом, впилась в мои ноги, обхватив юбку ручонками. Подняв дочь на руки, отодвинув засов, я бежала из этой комнаты со старинными книгами. Бежала на кухню по узкой лестнице, проклиная длинные юбки и корсеты.
— Миледи, что случилось?
— Сеньора Пломмия там псы воют, туман будто живое существо, пожирающее всё вокруг. Нам с дочерью не по себе. И Хан куда-то запропастился. Позовите охрану, я хочу всех видеть, закройте окна и задвиньте портьеры. Мне нужна молитва, дайте мне вашу руку.
— Католическая молитва миледи?
— Бог — един. Мне нужны слова успокоения. Прошу вас!
Её губы шептали:
«Близок Господь ко всем призывающим Его, ко всем призывающим Его в истине…», — она не сводила взора с нас, с дочерью.
А затем её голос стал громче, на этот звук стали собираться люди, живущие с нами в Эдинбурге.
Пётр молился, читая про себя православные слова, я вторила всем, наверное. Энергетика! Что-то неуловимое витало в воздухе!
Мы разошлись часа через два.
— На небе ярко сияет молодой месяц!
Радость в голосе сеньориты Пилар была звонкая и очень чистая. Я помню свои шаги на самый верхний этаж, помню дыхание ребёнка на моих руках.
— Я не переживу ещё одну такую ночь, Аннушка.
Раздевала дочь, вновь мы спали вместе, боясь разлучиться даже на мгновение.
— Что это было, родная?
— Затмение, матушка. Дай бог, чтобы леди Майерс всё получила, для неё в этом сейчас спасение.
Глава 9
Когда я приоткрыла глаза утром, первое, что увидела, был взгляд дочери, сидящей тихонечко совсем рядом. Закутавшись в тёплый клетчатый плед, она, внимательно, слегка наклонившись ближе, изучала меня. Её глаза были полны любви, а ещё множества вопросов и желания меня разбудить. Аннушка замерла на месте, готовая мне что-то сказать. Я улыбнулась, наблюдая из-под прикрытых век за ней.
— Привет, моё сокровище.
Шептали мои потрескавшиеся губы.
Удивительный момент пробуждения, когда ты осознаёшь, что твоя жизнь в этот момент обретает цель и полна желаний. А ещё сомнений и трудностей, и девочка, сидящая рядом, слышит твои мысли и чувства, и, кажется читает меня как открытую книгу.
Возможно, моя любовь и забота оказывают несравнимое воздействие на её собственное развитие, именно это называется взаимностью? Наверное, в этот момент я была по-настоящему счастлива.
— Мамочка, пойдём в библиотеку.
Эти слова меня резко окунули в реальность. Вот чего ждёт это юное создание.
Воспоминания о вчерашнем вечере окунули меня в ледяной душ, резко выудив из дрёмы, неги и мечтаний. Поверхность этих воспоминаний была покрыта осколками переживаний и душевных метаний, забытых во сне.
«… — бросив мужа в двадцать первом веке, на что я обрекла свою дочь, на жизнь в вакууме полную опасностей»?
— Не думай о плохом, вчерашнего вечера уже и так хватило, просто пошли и посмотрим.
Она трогательно одевала тёплую кофточку на ночную сорочку из тонкого вышитого льна и разговаривала со мной как взрослая. Подвязывала чулочки и шнуровала домашние туфельки.
— После умоемся, хорошо? Я уже готова.
Мне ничего не оставалось, как последовать её примеру. Прибирая волосы, заплетая их вокруг головы, рассматривала себя в зеркало. Именно такой я в своё время представляла Наташу Ростову. Ни юной нет, а уже взрослой, той, что после смерти Андрея Болконского в 1812 году стала предметом восхищения многих:
'…бледное, тонкое, с чёрными глазами и странным ртом…
Что‑то родное, давно забытое и больше чем милое смотрело на него из этих внимательных глаз…'.
Толстой считал свою героиню необыкновенной, Пьер Безухов — сокровищем, а Анатоль Курагин был готов, использовав её чувства — просто погубить, сделав своей любовницей — вот вам и благородный век.
«… — должны ли мы жить в этом времени с Аннушкой, сможем ли отстоять свои интересы»?
Я была под впечатлением от прочитанного мною дневника леди Майерс из другой параллели.
Домашнее тёплое платье, синее расшитое по подолу удивительными светлыми узорами, на застёжке спереди и лёгкие балетки на узкую голую ступню.
Сойдёт.
Ополоснула всё же лицо для свежести, в отдельной комнате, из рукомойника.
Поправила на каминной доске портретик дочери.
Обернулась.
— Мне кажется, ещё все спят.
— И Хан? Не заболел ли он?
Девочка зашла за угол огромной кровати с пологом, в нишу, где обычно проводил свои ночи наш сторож, если же, конечно, Аннушка ночевала в моих покоях.
— Его нет здесь.
Тишина в комнате и наше, созревшее одновременно решение: нужно всё разведать.
Мы бесшумно сбежали на второй этаж.
Открывая тяжёлую дверь библиотеки, старались делать это бесшумно. Кажется, в доме действительно никого не было.
Первое что бросилось в глаза это мольберт с готовым этюдом.
Этюд!
Не православная икона!
Парк Холируду — настоящий пример шотландского пейзажа в летнее время
